Я крепко спал всю ночь и, проснувшись, чувствовал себя так хорошо, что готов был встать с постели.
Хорошенькая сестра принесла мне завтрак: апельсин, блины с маслом и сиропом, «кукурузочки» со сливками[1], и кофе. «Кукурузочки» - это хрупкие печёные хлопья из кукурузной муки[2]. Со сливками и сахаром они очень вкусны.
Сестра принесла их прямо в бумажной коробке, в которой они продаются[3]. Я осмотрел коробку, на которой было напечатано большими синими буквами КУКУРУЗОЧКИ, Там и говорилось что-то витаминах, но я не понял, в чём дело.
Когда сестра вернулась, она сказала, что мне можно встать и выйти на балкон.
«Пойдёмте!» радостно воскликнул я[4].
Моя комната находилась на пятом этаже. Сестра вывела меня на балкон и ушла.
Я подошёл к перилам. Передо мной расстилался[5] Нью-Йорк, самый большой город двадцатого века. Что за зрелище[6]!
Я увидел перед собой тесные ряды столбов невиданной высоты[7]. По рядам сверкающих окон[8] я догадался, что эти столбы - здания[9], в которых люди[10] живут и работают. Я стал считать[11] этажи. В одном из меньших «небоскрёбов», как американцы живописно называют эти бробдингнажские здания[12], я насчитал их тридцать девять, в другом - шестьдесят, а в самом высоком - уже целую сотню[13]. Высота последнего, как я узнал позднее, тысяча двести пятьдесят футов!
С балкона открывался вид на узкую улицу между небоскрёбами. По обеим сторонам[14] улицы шли и бежали,
словно[15] муравьи, люди, а по середине с невероятной быстротой мчались сверкающие кареты[16]. Кареты двигались сами собою, без лошадей[17], и с этой высоты походили на жуков[18]. Улица, в самом деле, казалась дном ущелья с вертикальными стенами[19], по которому тысячи муравьёв и жуков бежали во весь дух[20] по своим муравьиным и жучьим делам[21].
Вдруг я услышал над собою странный гул[22]. Я посмотрел вверх и увидел птицу бробдингнажских размеров, которая пронеслась очень низко[23] над больницей. Я бросился было к дверям[24] - потом я вспомнил о самолётах. Так вот он какой[25], самолёт! Вот в чём я прилетел в Нью-Йорк! Самолёт молнией пронёсся надо мной, быстро удалялся и через минуту пропал в лазури неба[26].
«Ну, как вам нравится Нью-Йорк?» раздался весёлый голос капитана Стюарта позади[27]и меня.
«Ах, здравствуйте, капитан Стюарт. Скажите, когда пойдём в город?»
«Выздоровейте[28] - и пойдём. Завтра, пожалуй[29]. Кстати, учёные[30] Бронсонского Института исследовали ваши вещи и убедились, что вы действительно человек восемнадцатого века. Можно было бы, конечно, предположить[31], что вы человек нашего века и как-нибудь достали эти вещи из музея. Но
химическое исследование обнаружило, что ваши вещи, хотя они и сделаны из материалов восемнадцатого века, вполне сохранились[32]. А ваши письма подтверждают[33], что вы Лэмюэл Гулливер, из Редрифа. Теперь мы могли бы объявить о вашем прибытии[34], но знаю, что тогда народ, а особенно репортёры газет, не дали бы вам покоя. А покой вам сейчас нужен больше всего. Если вы согласны[35], то мы не объявим о вашем прибытии до тех пор, пока вы не будете совсем здоровы. Популярность в Америке - это ужас.»
Вышло, однако, не так. После обеда, когда я отдыхал в своей комнате, вдруг вошел ко мне молодой человек с каким-то ящиком[36] в руках и взволнованным[37] голосом спросил меня: «Вы господин Гулливер?»
Едва успел я ответить ему, как он прицелился в меня своим ящиком, и на ящике что-то вспыхнуло.
«Очень вам благодарен, господин Гулливер,» воскликнул он. «Вот повезло[38]!»
Я ещё не опомнился от страха[39], как он стал уже расспрашивать меня - когда я уехал из Англии, как мне нравится Америка и т.д.[40] Его грубое поведение так рассердило меня, что я вспыхнул[41]: «Какой чорт вас сюда принёс?»
«Ах, извините[42], господин Гулливер. Разрешите представиться[43]. Я Томми Томпсон, репортёр 'Нью-Йоркской Луны!.»
«Так убирайтесь назад на луну!»
Он засмеялся и записал мой «остроумный каламбур[44] в свою записную книжку.
Я позвонил. Сестра появилась в дверях.
«Будьте любезны», сказал я ей, «распорядитесь, чтобы удалили этого нахала[45] из моей комнаты.»
«Не беспокойтесь, сам уйду», сказал репортёр, нахально улыбаясь. «Спасибо за интервью, господин Гулливер».
Когда немного спустя вошёл капитан Стуарт и я ему рассказал, что случилось, он ужасно рассердился. «Какой чорт разболтал тайну[46]? Ну, делать нечего. Через четверть часё весь мир узнает про вас. Радио, телевизия, газеты объявят о вашем прибытии. Придут журналисты всего Нью-Йорка. Толпа народу соберётся[47] перед больницей, И не будет вам покоя. Придётся поставить стражу[48] у ваших дверей».
Он вышел и вскоре вернулся. «Я телефонировал моему начальству, чтобы немедленно прислали[49] сюда солдата».
«Вы телефонировали?»
«Аъ, правда, вы же не знаете, что это значит. Ну, телефон - это электрический прибор, посредством которого можно говорить на расстояние[50]. По телефону я могу говорить со своей женой в Калифорнии или с братом во Франции. Когда-нибудь устроим разговор по телефону с вашими потомками[51] в Редрифе».
«Что значит электрический?»
«Этого мы сами не знаем. Молния, например[52], электричество, просто большая электрическая исквра. Вот эта лампочка светит постедством электричества. Мы научились производить электричество, проводить его по проволокам и заставлять его работать для нас[53].»
«Вы упомянули[54] 'радио' и 'телевизию'.»
«Это тоже применение[55] электричества, только тут уже электричество передаётся прямо[56] по воздуху, без проволок. Положим[57], что вы говорите в микрофон, род[58] телефона. При помощи радиопередаточного прибора ваш голос распространяется[59] по воздуху на сотни и даже на тысячи миль, и любой радиоприёмный аппарат может улавливать[60] ваши слова. А подобным способом передаются изображения[61] по телевизии или телевидению. Чудо, а? - Да зачем я вам рассказываю про радио и телевидение? Принесу вам радиоприёмник, сами услышите это чудо. Подождите минуточку.»
Он выскочил из комнаты и несколько минут спустя вернулся с блестящим коричневым ящиком в руках. Он поставил ящик на стол, всунул кончик проволоки, прикреплённой к ящику[62], в какую-то дырочку в стене и провернул кнопку в ящике. Стеклянное окошечко со многими цифрами засветилось мягким зелёным светом.
Вдруг из ящика вырвались[63] радостные звуки трубы.
Я сейчас же узнал композицию - это была чудная «Импровизация для трубы[64]» нашего Генри Перселла, которую мы уже в восемнадцатом веке так полюбили. Я слушал и не верил своим ушам. Маленький ящик, а играет в нём целый оркестр! Мы прослушали всю импровизацию до конца. Тогда из ящика послышался мужской голос: «В прослушали музыку с граммофонных пластинок. Тут станция WNVR. Когда вы услышите звонок, будет ровно без четверти шесть»
Раздался звонок. Капитан посмотрел на свои часы и кивнул головой: «Верно.[65]»
«Да откуда музыка и голос в ящик попали?»
«Из радиовещательной станции. Оттуда передают всякого рода программы[66] - музыку, новости, лекции, пьесы, церковное богослужение, футбольные матчи и пр.[67]»
.Ящик опять заговорил: «Теперь следует программа популярной музыки. Играет оркестр Джимми Саранчи. Первый номер: «Не знаю, почему Тебя я так люблю.»
Затрещал ящик[68]. Казалось, как будто били посуду, как будто посуда, котлы, бочки и два, три инструмента попали в руки каким-нибудь дикарям - и давай греметь во весь дух[69]! Посуда и инструменты грохотали,
пищали, фыркали, ревели, выли, кудахтали, рыдали. Внезапно наступила пауза[70] и запел, должно быть, сам господин Саранча. Боже мой, что за нелепое[71], варварское пение! Я не вытерпел[72].
«Христа ради, капитан!» воскликнул я, «пощадите меня[73]!»
Он быстро повернул кнопку и радио замолкло.
«Оя боже, будь милостив[74]!» вздохнул я. «Что там случилось на радиостанции? Индейцы ли ворвались, или сумасшедшие захватили[75] оркестр?»
«Ничего подобного[76],» засмеялся капитан. «Оркестр Джимми Саранчи сейчас самый знаменитый исполнитель[77] популяной музыки. Наша популярная музыка - это шум особого рода[78], который дикари называют музыкой. Правда, есть у нас и музыка для культурных[79] людей. У нас много превосходных певцов, пианистов, скрипачей, симфонических оркестров и т.п.[80] Но их, к сожалению[81], чрезвычайно[82] редко можно слышать по радио или телевизии.»
Капитан опять включил радио, немного повертел шклу настройки[83] и остановился на станции, по которой передавались последние новости. Я услышал свою фамилию. Это был доклад о моём приключении с Томпсоном. Докладчик добавил, что появление в нашем веке человека
восемнадцатого столетия противоречит всем законам природы и разума[84].
Казалось, однако, что это противоречие никого не смущало[85]. На улице посышался шум и говор толпы. Капитан подошёл к открытому окну и сказал мне, что вся улица полна народу. Толпа, должно быть, увидела капитана. Раздались крики и скоро я услышал слова: «Подать нам Гулливера! Подать нам Гулливера!»
«Хотите показаться народу?» спросил капитан.
«Ладно, покажусь.»
Я встал, подошёл к окну и выглянул. Меня приветствовало[86] ушмное рукоплескание. Я низко поклонился толпе. Раздались крики: «Речь! Речь!»
Я поклонился ещё раз. Настала тишина[87].
«Почтенные гооспода[88] двадцатого века!» заговорил я как можно громче[89]. «Я очень рад, что счастливый случай привёл[90] меня к вам, в ваш чудесный двадцатый век. Надеюсь, что когда-нибудь и вы посетите[91] меня в восемнадцатом.»
Раздался весёлый хохот и рукоплескание. Я в третий раз поклонился толпе и отошёл от окна.
«Популярный вы будете,» заметил капитан Стуарт. «Надеюсь, что народ вас не задавит[92]. В первые дни нужно будет выходить инкогнито и в тёмных очках.»