1

АСЯ

Иван Сергеевич Тургенев

ASYA SECTION 1

ГЛАВА 1.

Мне было тогда лет двадцать пять. Я уехал за границу не для того, чтобы "окончить моё воспитание", как тогда говорили, а просто мне захотел посмотреть на мир божий. Я был здоров, молод, весел, деньги у меня были, и я делал, что хотел.

Я путешествовал без всякой цели, без плана; останавливался везде, где нравилось, и отправлялся тотчас далее, как только чувствовал желание видеть новые лица. Меня занимали только люди. Природа действовала на меня очень сильно, но я не любил так называемых её красот: необыкновенных гор, утёсов, водопадов; я не любил, чтобы она мне мешала. Зато лица, живые человеческие лица, речи людей, их движения, смех - вот без чего я не мог обойтись. Мне было весело идти туда, куда шли другие и кричать, когда другие кричали.

Итак, лет двадцать тому назад я жил в немецком небольшом городке З. На левом берегу Рейна.

Городок этот мне понравился. Я любил бродить вечером по городу; луна, казалось, пристально глядела на него с чистого неба, и липы пахли так сладко, что грудь всё глубже и глубже дышала.

Городок З. лежит в двух верстах от Рейна. Я часто ходил смотреть на величавую реку и долго просиживал на каменной скамье под одиноким огромным ясенем. На противоположном берегу находился городок Л., немного побольше того, в котором я поселился.

Однажды вечером я сидел на своей любимой скамье и глядел то на реку, тона небо, то на виноградники. Вдруг донеслись до меня звуки музыки. Я прислушался. В городе Л. играли вальс.

- Что это? - спросил я у подошедшего ко мне старика.

- Это - отвечал он мне, - студенты приехали из Б. на пирушку.

"А посмотрю-ка я на эту пирушку", - подумал я, - "кстати, я в Л. Не бывал". Я отыскал перевозчика и отправился на другую сторону.


2

ГЛАВА 2.

Пирушка происходила в городе Л. перед небольшой гостиницей. Над гостиницей и над садом веяли флаги; студенты сидели за столами, поддеревьями; немного дальше, в беседке, находились музыканты. На улице, перед низкой оградой сада, собралось много народа. Я тоже остановился в толпе зрителей. Мне было весело смотреть на лица студентов; их объятия, восклицания, корящие взгляды, смех без причины - всё это радостное кипение жизни юной, свежей этот порыв вперёд, это добродушное раздолье меня трогало и зажигало.

- Ася, довольно тебе? - вдруг произнёс за мной мужской голос по-русски

- Подождём ещё, - ответил другой, женский голос на том же языке.

Я быстро обернулся и увидел красивого молодого человека в фуражке и широкой куртке; Он держал под руку девушку невысокого роста, в соломенной шляпе, которая закрывала всю верхнюю часть её лица.

- Вы русские? - воскликнул я невольно.

Молодой человек улыбнулся и промолвил:

- Да, русские.

- Я не ожидал встретить здесь русских, - сказал я.

- И мы не ожидали, - ответил он. - Меня зовут Гагиным, а вот это моя...- он на мгновение запнулся, - моя сестра. А ваше имя позвольте узнать?

Я назвал себя, и мы разговорились. Я узнал, что Гагин путешествует так же, как и я, для своего удовольствия. Неделю тому назад он приехал в городок Л. Гагин мне понравился тотчас. У него было милое, ласковое лицо с большими мягкими глазами и мягкими курчавыми волосами. Говорил он так, что даже не видя его лица, только по звуку его голоса вы чувствовали, что он улыбается.

Девушка, которую он назвал своей сестрой, показалась мне очень миловидной. Было что-то своё, особенное, в её смуглом лице, с небольшим тонким носом, почти детскими щёчками и чёрными, светлыми глазами, Она совсем не была похожа на своего брата.

- Вы хотите зайти к нам? - сказал мне Гагин; - кажется, довольно мы насмотрелись на немцев. Ася, пойдём домой?

Девушка утвердительно кивнула головой.

- Мы живём за городом, - продолжал Гагин, - в винограднике, в одиноком домишке, высоко. У нас хорошо. Хозяйка обещала приготовить нам кислого молока. Теперь же скоро стемнеет, и вам лучше будет переезжать Рейн при луне.

Мы отправились. Через низкие ворота города мы вышли в поле и, пройдя шагов сто вдоль каменной ограды, остановились перед узенькой калиткой. Гагин отворил её и повёл нас в гору по крутой тропинке. С обеих сторон, на уступах, рос виноград; солнце только что село, и алый свет лежал на зелёных лозах, на сухой земле и на белой стене небольшого домика с четырьмя светлыми окошками. Он стоял на самом верху горы, по которой мы взбирались.

- Вот и наше жилище! - воскликнул Гагин, как только мы приблизились к домику, - а вот и хозяйка несёт молоко. Мы сейчас примемся за ужин, но прежде, - прибавил он, - оглянитесь... Каков вид?

Вид был точно, чудесный. Рейн лежал перед нами весь серебряный, между зелёными берегами. Внизу было хорошо, но наверху ещё лучше: меня особенно поразил чистота и глубина неба, сияющая прозрачность воздуха.

- Вы выбрали отличную квартиру, - промолвил я.

- Это Ася её нашла, - отвечал Гагин. - Ну-ка, Ася, - продолжал он, - распоряжайся. Вели всё сюда подать. Мы поужинаем на воздухе. Тут музыка слышнее. Заметили ли вы, - прибавил он, обратясь ко мне, - вблизи иной вальс никуда не годится - пошлые, грубые звуки, - а в отдалении, - чудо!

Ася отправилась в дом и скоро вернулась вместе с хозяйкой. Они вдвоём несли большой поднос с горшком молока, тарелками, ложками, сахаром, ягодами, хлебом. Мы уселись и принялись за ужин. Ася сняла шляпу; её чёрные волосы, остриженные и причёсанные, как у мальчика, падали крупными завитками на шею и уши.

Сначала она дичилась меня; но Гагин сказал ей:

- Ася, он не кусается!

Она улыбнулась и, немного спустя, уже сама заговорила со мной. Я не видел существа более подвижного. Ни одно мгновение она не сидела смирно; вставала, убегала в дом и прибегала снова, напевала вполголоса, часто смеялась. Казалось, она смеялась не тому, что слышала, а разным мыслям, которые приходили ей в голову. Её большие глаза глядели прямо, светло, смело, но никогда веки её слегка щурились, и тогда взор её внезапно становился глубок и нежен.

Мы говорили часа два. День давно погас, а беседа наша, мирная и короткая, как окружавший нас воздух, всё продолжалась. Гагин велел принести бутылку рейнвейна; мы её выпили не спеша. Музыка по-прежнему долетала до нас, звуки её казались слаще и нежнее; огни зажигались в городе и над рекой. Ася вдруг опустила голову, так что кудри упали ей на глаза, замолкла и вздохнула, а потом сказала нам, что хочет спать, и ушла в дом; однако я видел, как она,не зажигая свечи, долго стояла за нераскрытым окном.

Наконец, луна встала и заиграла по Рейну; всё осветилось, потемнело, изменилось. Ветер замер; ночным, душистым теплом повеяло от земли.

- Пора, - повторил Гагин.

Мы пошли вниз по тропинке. Камни вдруг посыпались за нами: это Ася нас догоняла.

- Ты разве не спишь? - спросил её брат, но она, не ответив ему ни слова пробежала мимо.

Мы нашли Асю у берега: она разговаривала с перевозчиком. Я прыгнул в лодку и простился с моими новыми друзьями. Гагин обещал навестить меня следующий день; я пожал его руку и протянул свою Асе; но она только посмотрела на меня и покачала головой. Лодка отчалила и понеслась по быстрой реке. Перевозчик, бодрый старик, с напряжением погружал вёсла втёмную воду.

- Прощайте! - раздался голос Аси.

- До завтра, - проговорил за нею Гагин.

Лодка причалила. Я вышел и оглянулся. Никого уже не было видно на противоположном берегу. Я отправился домой через потемневшие поля. Я чувствовал себя счастливым... Но отчего я был счастлив? Я ничего не желал, я ни о чём не думал... Я был счастлив.

Чуть не смеясь от избытка приятных чувств, я лёг в постель и немедленно заснул, как дитя в колыбели.


3

ГЛАВА 3.

На другое утро (я уже проснулся, но ещё не вставал) стук палки раздался у меня под окном, и голос, который я сразу узнал, запел. Это был Гагин. Я поспел отворить ему дверь.

- Здравствуйте, - сказал Гагин, - я вас рано потревожил, на посмотрите, какое утро. Свежесть, роса, жаворонки поют...

Со своими курчавыми блестящими волосами, открытой шеей и розовыми щеками он сам был свеж, как утро.

Я оделся; мы вышли в садик, сели на лавочку, велели подать себе кофе и принялись беседовать. Гагин рассказал мне о своих планах. Он собирался стать художником, и только жалел о том, что много времени потратил напрасно. Он предложил мне пойти к нему посмотреть его этюды. Я тотчас согласился.

Мы не застали Асю дома. Она, по словам хозяйки, отправилась на "развалину". Недалеко от города Л. находились остатки феодального замка. Гагин показал мне все свои этюды. В них было много жизни и правды, что свободное и широкое; но ни один из них не был окочен, и рисунок показался мне небрежен и неверен. Я откровенно высказал ему моё мнение.

- Да, да, - согласился он со вздохом, - вы правы; всё это очень плохо. Пока мечтаешь о работе, землю, кажется, сдвинул бы с места - а в исполнении тотчас слабеешь и устаёшь.

Я начал было ободрять его, но он махнул рукой и бросил все этюды на диван

- Пойдёмте-ка лучше Асю отыскивать, - сказал он.

Мы пошли.


4

ГЛАВА 4.

Дорога к развалине вилась по скату узкой лесистой долины; на дне её бежал ручей. Скоро показалась развалина. На самой вершине голой скалы возвышалась четырёхугольная чёрная башня, ещё крепкая, но словно разрубленная продольной трещиной. Каменистая тропинка вела к уцелевшим воротам. Мы уже подходили к ним, как вдруг впереди нас мелькнула женская фигура, быстро перебежала по груде обломков и уселась на уступе стены, прямо над пропастью.

- А ведь это Ася! - воскликнул Гагин, - какая сумасшедшая!

Мы вошли в ворота и очутились на небольшом дворике, который зарос дикими яблонями и крапивой. На уступе сидела, точно, Ася. Она повернулась к нам лицом и засмеялась, но не тронулась с места. Гагин погрозил ей пальцем, а я громко упрекнул её в неосторожности.

- Не дразните её, - сказал мне шёпотом Гагин, - вы её не знаете: она, пожалуй, ещё на башню взберётся.

Мы сели на лавочку и принялись пить холодное пиво, которое тут же продавала старушка. Ася продолжала сидеть неподвижно. Её стройный облик отчётливо и красиво рисовался на ясном небе, но я с неприязненным чувством посматривал на неё. Уже накануне заметил я в ней что-то напряжённое, не совсем естественное... "Она хочет удивить нас, - думал я, зачем это?" Она словно угадала мои мысли: спрыгнула со стены и, подойдя к старушке, попросила у неё стакан воды.

- Ты думаешь, я хочу пить? - сказала она брату, - нет; тут есть цветы на стенах, которые непременно надо полить.

Гагин ничего не ответил ей: Ася со стаканом в руке стала взбираться по развалинам. Она изредка останавливалась, наклонялась и с забавной важностью роняла несколько капель воды, ярко блестевших на солнце. Её движения были очень милы, на мне по-прежнему было досадно, хотя я невольно любовался её лёгкостью и ловкостью. На одном опасном месте она нарочно вскрикнула и потом захохотала... Мне стало ещё досаднее.

Наконец, Ася вылила всю воду и возвратилась к нам. Её тёмные глаза дерзко и весело щурились.

"Вы находите моё поведение неприличным, - казалось, говорило её лицо -всё равно: я знаю, вы мной любуетесь".

- Искусно, Ася, искусно, - сказал Гагин вполголоса.

Она вдруг как будто застыдилась, опустила свои длинные ресницы и скромно подсела к нам, как виноватая. Я тут в первый раз хорошенько рассмотрел её лицо, самое подвижное лицо, какое я только видел. Через несколько мгновений оно уже всё побледнело и стало сосредоточенным, почти печальным. Она вся затихла. Мы обошли развалину кругом и полюбовались видами. Ася шла за нами следом. Гагин взял у старушки ещё кружку пива, обернулся ко мне и воскликнул:

- За здоровье дамы вашего сердца!

Разве у вас есть такая дама? - спросила вдруг Ася.

- Да у кого же её нет? - возразил Гагин.

Ася задумалась на мгновение; её лицо опять изменилось, опять появилась на нём почти дерзкая усмешка.

На обратном пути она ещё больше хохотала и шалила. Она сломала длинную ветку, положила её к себе на плечо, как ружьё, повязала себе голову шарфом. Воротясь домой, она тотчас ушла к себе в комнату и появилась только к самому обеду, одетая в лучшее своё платье, тщательно причёсанная и в перчатках. За столом она сидела очень чинно, почти ничего не ела и пила воду на рюмки. Ей явно хотелось разыграть передо мною новую роль, роль приличной и благовоспитанной барышни. Гагин не мешал ей: заметно было, что он привык потакать ей во всём. Он только по временам добродушно поглядывал на меня и слегка пожимал плечом, как бы желая сказать: "Она ребёнок; будьте снисходительны". Как только кончился обед, Ася встала и, надевая шляпу, спросила Гагина: можно ли ей пойти к фрау Луизе?

- Разве тебе скучно с нами? - отвечал он со своей неизменной улыбкой.

- Нет, но я ещё вчера обещала фрау Луизе побывать у неё; я думаю, что вам будет лучше вдвоём: господин Н. (она указала на меня) что-нибудь ещё тебе расскажет.

Она ушла.

- Фрау Луизе, - сказал Гагин, - добрая старушка. Она очень полюбила Асю. У Аси страсть знакомиться с людьми низшего круга. Она у меня очень избалована, как видите, - прибавил он, - да что делать? Я обязан быть снисходительным с нею.

Я промолчал. Гагин переменил разговор. Чем больше я узнавал его, тем сильнее я к нему привязывался. Я скоро его понял. Это была русская душа, правдивая, честная, простая, но, к сожалению, немного вялая, без внутреннего жара. Молодость не кипела в нём ключом; она светилась тихим светом. Он был очень мил и умён, но я не мог себе представить, что с ним станет, как только он возмужает. Быть художником... Без горького, постоянного труда не бывает художников... А трудиться, думал я, глядя на его мягкие черты, - нет! трудиться он не будет, не сумеет. Но не полюбить его не было возможности. Часа четыре провели мы вдвоём, и в эти четыре часа сблизились окончательно.

Солнце село, и мне уже пора было идти домой. Ася ещё не возвращалась.

- Хотите, я пойду провожать вас? - сказал Гагин. -Мы по пути зайдём к фрау Луизе; я спрошу, там ли Ася?

Мы спустились в город, свернули в узкий, кривой переулочек и остановились перед небольшим домом.

- Ася! - крикнул Гагин, - ты здесь?

Освещённое окно в третьем этаже стукнуло и открылось, и мы увидели тёмную головку Аси. Из-за неё выглядывало лицо старой немки.

- Я здесь, - проговорила Ася, кокетливо опершись локтями на подоконник, - мне здесь хорошо. Возьми, - прибавила она, бросая Гагину ветку герани, - вообрази, что я дама твоего сердца.

Фрау Луизе засмеялась.

- Н. уходит, - ответил Гагин, - он хочет с тобой проститься.

- В таком случае дай ему мою ветку, а я сейчас вернусь, - сказала Ася.

Она захлопнула окно и, кажется, поцеловала фрау Луизе. Гагин молча передал мне ветку. Я молча положил её в карман, дошёл до перевоза и перебрался на другую сторону.

Я шёл домой, ни о чём не размышляя, но со странной тяжестью на сердце, как вдруг меня поразил сильный, знакомый, но в Германии редкий запах. Я остановился и увидел возле дороги небольшую грядку конопли. Её степной запах мгновенно напомнил мне родину и возбудил в душе страстную тоску по ней. Мне захотелось дышать русским воздухом, ходить по русской земле. Я пришёл домой совсем в другом настроении, чем накануне. Я чувствовал себя почти рассерженным и долго не мог успокоиться. Я начал думать... думать об Асе. "Сестра ли она Гагину?" - произнёс я громко.

Я разделся, лёг и старался заснуть; но через час я опять сидел в постели и снова думал об этой капризной девочке: "Да, она ему не сестра..." шептал я.


5

ГЛАВА 5.

На следующее утро опять я пошёл в Л. Я уверял себя, что хочу увидеть Гагина, но втайне я хотел посмотреть, что станет делать Ася, так ли она будет себя вести, как вчера. Я застал обоих в гостиной, и странное дело, может, оттого что я ночью и утром много думал о России, - Ася показалась мне совершенно русской девушкой, простой девушкой, чуть не горничной. На ней было старенькое платьице, она сидела, не шевелясь, у окна, и шила, скромно, тихо, как будто никогда ничем другим не занималась. Она почти ничего не говорила, спокойно посматривала на свою работу и принялась вполголоса напевать "Матушку, голубушку". Я глядел на её личико, вспоминало вчерашних мечтаниях, и мне было жаль чего-то. Погода была чудесная. Гагин сказал нам, что он пойдёт сегодня рисовать этюд с натуры. Я спросил его, позволит ли он мне провожать его, не помешаю ли я ему.

- Напротив, - возразил он, - вы можете дать мне хороший совет.

Он надел шляпу, взял картон под мышку и отправился; я пошёл вслед за ним. Гагин добрался до знакомой уже мне долины, сел на камень и начал рисовать старый дуб с широкими сучьями. Я лёг на траву и достал книжку; но не прочитал и двух страниц, а он ничего не нарисовал. Мы рассуждал и о том, как именно нужно работать, чего следует избегать, каково значение художника в наш век. Гагин лёг рядом со мной и мы досыта наговорились. Потом мы вернулись домой. Я нашёл Асю точно такой же, какой я её оставил. Я не заметил в ней ни тени кокетства; на этот раз не было возможности упрекнуть её в неестественности.

К вечеру она несколько раз непритворно зевнула и рано ушла к себе в комнату. Я сам скоро простился с Гагиным, и когда возвратился домой, не мечтал уже ни о чём. Однако, ложась спать, я невольно сказал вслух:

- А всё-таки она ему не сестра.


6

ГЛАВА 6

Прошли две недели. Я каждый день посещал Гагиных. Ася словно избегала меня, но уже не позволяла себе тех шалостей, которые так удивили меня впервые дни нашего знакомства. Она казалась втайне огорчённой или смущённой; она и смеялась меньше. Я с любопытством наблюдал за ней.

Она довольно хорошо говорила по-французски и по-немецки; но по всему было заметно, что она с детства не была в женских руках и получила воспитание странное, необычное, не имевшее ничего общего с воспитанием самого Гагина. Она не была похожа на барышню; во всех её движениях было что-то неспокойное. По природе стыдливая и робкая, она досадовала на свою застенчивость и с досады старалась быть развязной и смелой. Я несколько раз начинал говорить с ней об её жизни в России, о её прошлом. Она неохотно отвечала на мои расспросы; однако я узнал, что до отъезда за границу она долго жила в деревне. Однажды я застал её за книгой, одну. Она внимательно читала.

- Браво! - сказал я, - как вы прилежны.

Она подняла голову, важно и строго посмотрела на меня.

- Вы думаете, что я только смеяться умею, - сказала она и хотела удалиться.

Я взглянул на заглавие книги: это был какой-то французский роман.

- Однако я не могу похвалить ваш выбор, - сказал я.

- Что же читать! - воскликнула она, бросила книгу на стол и побежала в сад.

В тот же день, вечером, я читал Гагину "Германа и Доротею". Ася сначала только ходила мимо нас, потом вдруг остановилась, тихонько подсела ко мне и прослушала чтение до конца. На следующий день я опять не узнал её, пока не догадался, что она вдруг решила быть домовитой и степенной, как Доротея. Она была для меня загадочным существом. Очень самолюбивая, она привлекала меня даже тогда, когда я сердился на неё. Я всё больше убеждался только водном, а именно в том, что она не сестра Гарина. Он относился к ней не как брат: слишком ласково, слишком снисходительно.

Странный случай как будто подтвердил мои подозрения.

Однажды вечером, подходя к винограднику, где жили Гагины, я увидел, что калитка заперта. Недолго думая, я добрался до одного обрушенного места в ограде и перескочил через неё. Недалеко от этого места, в стороне от дорожки, находилась небольшая беседка из акаций. Я подошёл к ней и уже проходил мимо...Вдруг меня поразил голос Аси, которая с жаром и сквозь слёзы произносила следующие слова:

- Нет, я никого не хочу любить, кроме тебя. Нет, нет, я хочу любить одного тебя - и навсегда.

- Ася, успокойся, - говорил Гагин, - ты знаешь, я тебе верю.

Их голоса раздавались в беседке. Я увидел их обоих сквозь ветви. Они не заметили меня.

- Тебя, тебя одного, - повторила она, бросилась ему на шею и с рыданиями начала целовать его и прижиматься к его груди.

Он успокаивал её, слегка проводя рукой по её волосам.

Несколько мгновений я оставался неподвижным... Вдруг к вздрогнул. "Подойти к ним?.. Нет!" Быстрыми шагами вернулся я к ограде, перескочил через неё на дорогу и почти бегом направился домой. Я улыбался, удивлялся случаю, внезапно подтвердившему мой догадки, но на сердце у меня было очень горько. "Однако, - думал я, - как они умеют притворяться! Но для чего? Зачем они меня обманывают? Не ожидал я этого от Гагина..."


7

ГЛАВА 7

Я спал плохо и на другое утро встал рано, привязал котомку на спину и отправился пешком в горы, вверх по течению реки, на которой лежит городок З. Я не понимал, что во мне происходило; одно чувство было мне ясно: нежелание видеться с Гагиными. Впрочем, я старался о них не думать; бродил не спеша по горам и долинам, сидел в деревенских харчевнях, где мирно беседовал с хозяевами и гостями, или ложился на плоский согретый камень и смотрел, как плыли облака. В таких занятиях я провёл три дня и не без удовольствия - хотя сердце у меня болело по временам.

Я пришёл домой к концу третьего дня. Дома я нашёл записку от Гагина. Он удивлялся неожиданности моего решения, упрекал меня в том, что я не взял его с собою, и просил прийти к ним, как только я вернусь. Я с неудовольствием прочёл эту записку, но на другой же день отправился в Л.


8

ГЛАВА 8

Гагин встретил меня по-приятельски, осыпал меня ласковыми упрёками; но Ася, точно нарочно, как только увидела меня, расхохоталась без всякого повода и, по своей привычке, тотчас убежала. Гагин смутился, попросил меня извинить её. Признаюсь, мне стало очень досадно на Асю. Однако я сделал вид, будто ничего не заметил, и сообщил Гагину подробности моего небольшого путешествия. Он рассказал мне, что делал, когда я отсутствовал. Но речи наши не клеились; Ася входила в комнату и убегала снова; я объявил, наконец, что у меня есть спешная работа и что мне пора вернуться домой. Гагин сперва удерживал меня, потом посмотрел на меня пристально и пошёл провожать. В передней Ася вдруг подошла ко мне и протянула мне руку; я слегка пожал её пальцы и едва поклонился ей. Мы вместе с Гагиным переправились через Рейн. Когда мы проходили мимо любимого моего ясеня, мы сели на скамью, чтобы полюбоваться видом. Замечательный разговор произошёл тут между нами.

Сперва мы обменялись несколькими словами, потом замолчали, глядя на светлую реку.

- Скажите, - заговорил вдруг Гагин, со своей обычной улыбкой, - какого вы мнения об Асе? Я думаю, она должна казаться вам немного странной?

- Да, - ответил я не без некоторого недоумения. Я не ожидал, что он заговорит о ней.

- Её надо хорошенько узнать, чтобы о ней судить, - сказал он. - У неё очень доброе сердце, но с нею трудно ладить. Впрочем, её нельзя винить, и если б вы знали её историю...

- Её историю? - спросил я, - разве она не ваша ...

Гагин взглянул на меня.

- Уж не думаете ли вы, что она не сестра мне?.. Нет, - продолжал он,не обращая внимания на моё смущение, - она точно моя сестра, она дочь моего отца. Выслушайте меня. Я чувствую к вам доверие и расскажу вам всё.

Отец мой был человек добрый, умный, образованный - и несчастливый. Он женился рано, по любви; жена его, моя мать, умерла очень скоро; я остался после неё шести месяцев. Отец увёз меня в деревню и двенадцать лет не выезжал никуда. Он сам занимался моим воспитанием и никогда бы со мной не расстался. Но однажды его брат, мой родной дядя, заехал к нам в деревню. Дядя этот жил постоянно в Петербурге и занимал важное место. Он уговорил отца отдать меня ему на воспитание. Дядя доказал отцу, что мальчику моих лет вредно жить в совершенном уединении, что я непременно отстану от моих сверстников, да и характер мой легко может испортиться. Отец долго противился уговорам своего брата, но, наконец, согласился. Я плакал, когда расставался с отцом; я любил его, хотя никогда не видел улыбки на его лице... Но в Петербурге я скоро позабыл наше тёмное и невесёлое гнездо. Я поступил в юнкерскую школу, а из школы перешёл в гвадейский полк. Каждый год я приезжал в деревню на несколько недель и с каждым годом находил моего отца всё более и более грустным, задумчивым. Он каждый день ходил в церковь и почти разучился говорить.

В одно из моих посещений (мне уже было лет двадцать с лишком) я в первый раз увидел у нас в доме худенькую черноглазую девочку лет десяти - Асю. Отец сказал, что она сирота и взята им на прокормление - он именно так выразился. Я не обратил особенного внимания на неё; она была дика, проворна и молчалива, как зверёк. Как только я входил в комнату моего отца, она тотчас пряталась за его высокое кресло или за шкаф с книгами.

Случилось так, что в следующие три, четыре года служебные дела помешали мне побывать в деревне. Я получал от отца каждый месяц короткое письмо; об Асе он упоминал редко. Ему было уже за пятьдесят лет, но он казался ещё молодым человеком. Представьте же мой ужас: вдруг я получаю от приказчика письмо, в котором он меня извещает о смертельной болезни моего отца и умоляет приехать как можно скорее, если я хочу проститься с ним. Я поскакал сломя голову и застал отца ещё живым. Он очень обрадовался мне, обнял меня своими худыми руками, долго глядел мне в глаза и, взяв с меня слово, что я исполню его последнюю просьбу, велел привести Асю. Когда её привели, она едва держалась на ногах и дрожала всем телом.

- Вот, - сказал мне с усилием отец, - завещаю тебе мою дочь - твою сестру.

Ася зарыдала и упала лицом на кровать... Полчаса спустя мой отец умер.

Вот что я узнал. Ася была дочерью моего отца и бывшей горничной моей матери, Татьяны. Я хорошо помню эту Татьяну, помню её высокую, стройную фигуру, её строгое, умное лицо с большими тёмными глазами. Она была девушкой гордой и неприступной. Отец мой сошёлся с нею несколько лет спустя после смерти матушки. Татьяна уже не жила тогда в господском доме, а в избе у своей замужней сестры. Отец мой сильно к ней привязался и после моего отъезда из деревни хотел даже жениться на ней, но она сама не согласилась быть его женой, несмотря на его просьбы.

Татьяна даже не хотела переселится к нам в дом и продолжала жить у своей сестры, вместе с Асей. В детстве я видел Татьяну только по праздникам, в церкви. Повязанная тёмным платком, она стояла в толпе, возле окна, и смиренно и важно молилась. Когда дядя увёз меня, Асе было два года, а на девятом году она лишилась матери.

Как только Татьяна умерла, отец взял Асю к себе в дом. Он и прежде хотел взять её к себе, но Татьяна ему и в этом отказала. Представьте же себе, что произошло с Асей, когда её взяли к барину. Она до сих пор не может забыть ту минуту, когда ей в первый раз надели шёлковое платье и поцеловали у неё ручку. Мать, пока была жива, держала её очень строго; а у отца она пользовалась полной свободой. Он был её учителем; кроме него, она никого не видела. Он не баловал её, то есть не нянчился с нею; но он любил её страстно и никогда ничего ей не запрещал: он в душе считал себя перед ней виноватым.

Ася скоро поняла, что она главное лицо в доме, она знала, что барин -её отец; но она так же скоро поняла своё ложное положение; в ней сильно развилось самолюбие; простота исчезла. Она хотела (она сама мне однажды призналась в этом) заставить целый мир забыть её происхождение; она и стыдилась своей матери, и гордилась ею. Вы видите, что она знает то, чего не нужно знать в её годы ... Но разве она виновата? Молодые силы играли в ней, кровь кипела, а вблизи ни одной руки, которая бы её направила. Она хотела быть не хуже других барышень; она набросилась на книги. Что тут могло выйти путного? Неправильно начатая жизнь складывалась неправильно. Но сердце в ней не испортилось, ум уцелел.

И вот я, двадцатилетний парень, оказался с тринадцатилетней девочкой на руках. В первые дни после смерти отца, при одном звуке моего голоса, её била лихорадка. Правда, потом, когда она убедилась, что я действительно признаю её сестрой и полюбил её, как сестру, она страстно ко мне привязалась: у неё ни одно чувство не бывает вполовину.

Я привёз её в Петербург. Как мне ни больно было с ней расстаться, -жить с ней вместе я не мог; я поместил её в один из лучших пансионов. Ася поняла необходимость нашей разлуки, но заболела и чуть не умерла. Потом она привыкла и прожила в пансионе четыре года; но осталась почти такою же, какою была прежде. Ася была очень понятлива, училась прекрасно, лучше всех, но упрямилась, дичилась. Я не мог слишком винить её: в её положении ей надо было либо прислуживаться, либо дичиться. Изо всех подруг она сошлась только с одной, некрасивой и бедной девушкой. Остальные барышни, с которыми она воспитывалась, большей частью из хороших семей, не любили её и кололи, как только могли; Ася им ни в чём не уступала. Однажды на уроке преподаватель заговорил о пороках. "Лесть и трусость - самые дурные пороки", - громко сказала Ася. Словом она продолжала идти своей дорогой; только манеры её стали лучше, хотя и в этом отношении она, кажется, не многого достигла.

Наконец, ей исполнилось семнадцать лет; оставаться далее и пансионе она не могла. Я находился в большом затруднении. Вдруг мне пришла хорошая мысль: выйти в отставку, поехать за границу на год или на два и взять Асю с собой. И вот мы с ней на берегах Рейна, где я стараюсь заниматься живописью, а она ... шалит по-прежнему. Но теперь я надеюсь, что вы не станете судить её слишком строго; а она дорожит мнением каждого, вашим же мнением - особенно.

И Гагин опять улыбнулся своей тихой улыбкой. Я крепко стиснул ему руку.

- Всё так, - заговорил опять Гагин, - но с нею мне беда. Она настоящий порох. До сих пор ей никто не нравился, но беда, если она кого полюбит! Я иногда не знаю, как с ней быть. На днях она начала вдруг уверять меня, что я к ней стал холоден и что она одного меня любит и всегда будет меня одного любить ... И при этом она так расплакалась ...

- Так вот что ... - сказал было я и замолчал.

- А скажите-ка мне, - спросил я Гагина - неужели ей до сих пор никто не нравился? В Петербурге видела же она молодых людей?

- Они ей не нравились вовсе. Нет, Асе нужен герой, необыкновенный человек. А впрочем, я задержал вас, - сказал он вставая.

- Послушайте, - начал я, - пойдёмте к вам, мне домой не хочется.

- А работа ваша?

Я ничего не ответил; Гагин добродушно усмехнулся, и мы вернулись в Л. Когда я увидел знакомый виноградник и белый домик на верху горы, я почувствовал какую-то сладость - именно сладость на сердце. Мне стало легко после рассказа Гагина.


9

ГЛАВА 9

Ася встретила нас на самом пороге дома. Я снова ожидал смеха, но она вышла к нам бледная, молчаливая.

- Вот он опять, - сказал Гагин, - он сам захотел вернуться.

Ася вопросительно посмотрела на меня. Я протянул ей руку и на этот раз крепко пожал её холодные пальчики. Мне стало очень жаль её; теперь я многое понимал в ней, что прежде сбивало меня с толку: её внутреннее беспокойство, неуменье держать себя, желание порисоваться. Я понял, почему эта странная девочка меня привлекала; не одной только полудикой прелестью привлекала она меня: её душа мне нравилась.

Я предложил Асе погулять со мной по винограднику. Она тотчас согласилась, с весёлой и почти покорной готовностью. Мы спустились до половины горы и присели на широкую плиту.

- И вам не скучно было без нас? - начала Ася.

- А вам без меня было скучно? - спросил я.

Ася взглянула на меня сбоку.

- Да, - ответила она. - Хорошо в горах? - продолжала она тотчас, - они высоки? Выше облаков? Расскажите мне, что вы видели. Вы рассказывали брату, но я ничего не слышала.

- Зачем же вы уходили? - спросил я.

- Я уходила ... потому что ... Я теперь не уйду, - прибавила она с доверчивой лаской в голосе, - вы сегодня были сердиты.

- Я?

- Вы.

- Отчего же? ...

- Не знаю, но вы были сердиты и ушли сердитым. Мне было очень досадно, что вы так ушли, и я рада, что вы вернулись.

- И я рад, что вернулся, - сказал я.

- О, я умею отгадывать!, - продолжала она, - бывало, я по одному кашлю отца из другой комнаты узнавала, доволен он мной или нет.

До этого дня Ася ни разу не говорила мне о своём отце. Меня это поразило.

- Вы любили вашего отца? - спросил я и вдруг, к великой моей досаде, почувствовал, что краснею.

Она ничего не ответила и покраснела тоже. Мы оба замолчали. Вдали по Рейну бежал пароход. Мы принялись глядеть на него.

- Что же вы не рассказываете? - прошептала Ася.

- Отчего вы сегодня рассмеялись, как только увидели меня? - спросил я.

- Сама не знаю. Иногда мне хочется плакать, а я смеюсь. Вы не должны судить обо мне ... по тому, что я делаю. Ах, кстати, вы знаете сказку о Лорелее? Ведь это её скала виднеется. Говорят, что она прежде всех топила, а когда полюбила, сама бросилась в воду. Мне правится эта сказка. Фрау Луизе мне всякие сказки рассказывает ...

Ася подняла голову и встряхнула кудрями.

- Ах, мне хорошо, - проговорила она.

В это мгновение до нас долетели однообразные звуки. Сотни голосов повторяли молитвенный напев: толпа богомольцев тянулась внизу по дороге.

- Вот бы пойти с ними, - сказала Ася, прислушиваясь к голосам.

- Разве вы такая верующая?

- Пойти куда-нибудь далеко, на молитву, на трудный подвиг, - продолжала она. - А то дни уходят, жизнь уйдёт, а что мы сделали?

- Вы честолюбивы, - сказал я, - вы хотите прожить не даром, оставитьо себе память ...

- А разве это невозможно?

"Невозможно", - чуть было не повторил я ... Но я взглянул в её светлые глаза и только сказал:

- Попробуйте.

- Скажите, - заговорила Ася после небольшого молчания, - вам очень нравилась та дама ... Вы помните, брат пил за её здоровье в развалине, на второй день нашего знакомства?

Я засмеялся.

- Ваш брат шутил; мне ни одна дама не нравилась; по крайней мере теперь ни одна не нравится.

- А что вам нравится в женщинах? - спросила Ася с невинным любопытством.

- Какой странный вопрос! - воскликнул я.

Ася слегка смутилась.

- Я не должна была спрашивать об этом. Извините меня, я привыкла болтать всё, что я думаю. Оттого-то я и боюсь говорить.

Говорите, ради бога, не бойтесь, - сказал я, - я так рад, что вы, наконец, перестаёте дичиться.

Ася опустила глаза и засмеялась тихим и лёгким смехом; я не слышал у неё такого смеха.

- Ну, рассказывайте же, - продолжала она, - рассказывайте или прочитайте что-нибудь, как, помните, вы нам читали из "Онегина" ...

Она вдруг задумалась ...

- А я хотела бы быть Татьяной, - продолжала она всё так хе задумчиво. - Рассказывайте, - повторила она с живостью.

Но мне было не до рассказов. Я глядел на неё, всю облитую ясным солнечным лучом, всю успокоенную и кроткую. Всё радостно сияло вокруг нас, внизу над нами - небо, земля и воды.

- Посмотрите, как хорошо! - сказал я, невольно понизив голос.

- Да, хорошо! так же тихо отвечала она. - Если бы мы с вами были птицы, - как бы мы взвились, как бы полетели ... Так бы и утонули в этой синеве ... Но мы не птицы.

- А крылья могут у нас вырасти, - сказал я.

- Как?

- Поживите - узнаете. Есть чувства, которые поднимают нас от земли. Не беспокойтесь, у вас будут крылья.

- А у вас были?

- Не знаю ... Кажется, до сих пор я ещё не летал.

Ася опять задумалась. Я слегка наклонился к ней.

- Умеете вы вальсировать? - спросила она вдруг.

- Умею, - ответил я, несколько удивлённый.

- Так пойдёмте, пойдёмте ... Я попрошу брата сыграть нам вальс ... Мы вообразим, что мы летаем, что у нас выросли крылья.

Она побежала к дому. Я побежал вслед за нею - и через несколько мгновений мы кружились в тесной комнате под сладкие звуки вальса. Ася вальсировала прекрасно, с увлечением. Долго потом рука моя чувствовала прикосновение её нежного стана, долго слышалось мне её ускоренное, близкое дыхание, долго представлялись мне её тёмные, неподвижные глаза на бледном, но оживлённом лице.


10

ГЛАВА 10

Весь этот день прошёл очень хорошо. Мы веселились, как дети. Ася была очень мила и проста. Гагин радовался, глядя на неё. Я ушёл поздно. Когда я выехал на середину Рейна, я попросил перевозчика пустить лодку вниз по течению. Старик поднял вёсла - и река понесла нас. Глядя кругом, слушая, вспоминая, я вдруг почувствовал тайное беспокойство на сердце. Я поднял глаза к небу, но и в небе не было покоя; всё в звёздах, оно шевелилось, двигалось; я склонился к реке, но и там тоже колыхались, дрожали звёзды; тревожное оживление чудилось мне повсюду - и тревога росла во мне самом.

Слёзы появились у меня на глазах. Во мне зажглась жажда счастья, счастья - вот чего хотел я, вое о чём томился ... А лодка всё неслась, и старик перевозчик сидел и дремал, наклонясь над вёслами.


11

ГЛАВА 11

11.

Когда на следующий день я шёл к Гагиным, я не спрашивал себя, влюблён ли я в Асю, но я много размышлял о ней; её судьба меня занимала. Я радовался неожиданному нашему сближению. Я чувствовал, что только со вчерашнего дня узнал её.

Я бодро шёл по знакомой дороге и беспрестанно посматривал на белевший издали домик. Я не только о будущем - я о завтрашнем дне не думал; мне было очень хорошо.

Ася покраснела, когда я вошёл в комнату; я заметил, что она опять приоделась, но выражение её лица было печально. А я пришёл таким весёлым! Мне показалось даже, что она по своему обыкновению хотела убежать, но осталась. Гагин стоял весь выпачканный красками перед натянутым холстом и широко размахивал по нему кистью. Он почти свирепо кивнул мне головой, отодвинулся, прищурил глаза и снова накинулся на свою картину. Я не стал мешать ему и подсел к Асе. Её тёмные глаза медленно обратились ко мне.

- Вы сегодня не такая, как вчера, - сказал я.

- Нет, не такая, - ответила она неторопливым и глухим голосом. - Ноэто ничего. Я плохо спала, всю ночь думала.

- О чём?

- Ах, я думала о многом. Это у меня привычка с детства: ещё с того времени, когда я жила с матушкой...

Она с усилием проговорила это слово и потом ещё раз повторила:

- Когда я жила с матушкой... я думала, почему никто не может знать,что с ним будет, и отчего никогда нельзя сказать всей правды?... Потом яя думала, что я ничего не знаю, что мне надо учиться. Меня надо перевоспитать, я очень плохо воспитана. Я не умею играть на фортепьяно, не умею рисовать, я даже шью плохо. У меня нет никаких способностей, со мной, наверное, очень скучно.

- Вы несправедливы к себе, - возразил я. - Вы много читали, вы образованны, и с вашим умом...

- А я умна? - спросила она с такой наивной любознательностью, что я невольно засмеялся; но она даже не улыбнулась.

- Брат, я умна? - спросила она Гагина.

Он ничего не ответил ей и продолжал трудиться.

- Я сама не знаю иногда, что у меня в голове, - продолжала Ася с тем же задумчивым видом. - Правда ли, что женщины не должны читать много?

- Много не должны, но...

- Скажите мне, что я должна читать? Скажите, что я должна делать? Я всё буду делать, что вы мне скажете, - прибавила она с невинной доверчивостью.

Я не тотчас нашёлся, что сказать ей.

- Ведь вам не будет скучно со мной?

- Помилуйте, - начал я.

- Ну, спасибо! - ответила Ася, - а я думала, что вам скучно будет.

И её маленькая горячая ручка крепко стиснула мою руку. В это мгновение меня позвал Гагин. Я подошёл к нему. Ася встала и удалилась.


12

ASYA SECTION 2