1

АСЯ

Иван Сергеевич Тургенев

ASYA SECTION 1

ГЛАВА 1.

Мне было тогда лет двадцать пять. Я уехал за границу не для того, чтобы "окончить мое воспитание", как тогда говорили, а просто мне захотел посмотреть на мир божий. Я был здоров, молод, весел, деньги у меня были, и я делал, что хотел.

Я путешествовал без всякой цели, без плана; останавливался везде, где нравилось, и отправлялся тотчас далее, как только чувствовал желание видеть новые лица. Меня занимали только люди. Природа действовала на меня очень сильно, но я не любил так называемых ее красот: необыкновенных гор, утесов, водопадов; я не любил, чтобы она мне мешала. Зато лица, живые человеческие лица, речи людей, их движения, смех - вот без чего я не мог обойтись. Мне было весело идти туда, куда шли другие и кричать, когда другие кричали.

Итак, лет двадцать тому назад я жил в немецком небольшом городке З. На левом берегу Рейна.

Городок этот мне понравился. Я любил бродить вечером по городу; луна, казалось, пристально глядела на него с чистого неба, и липы пахли так сладко, что грудь все глубже и глубже дышала.

Городок З. лежит в двух верстах от Рейна. Я часто ходил смотреть на величавую реку и долго просиживал на каменной скамье под одиноким огромным ясенем. На противоположном берегу находился городок Л., немного побольше того, в котором я поселился.

Однажды вечером я сидел на своей любимой скамье и глядел то на реку, тона небо, то на виноградники. Вдруг донеслись до меня звуки музыки. Я прислушался. В городе Л. играли вальс.

- Что это? - спросил я у подошедшего ко мне старика.

- "то - отвечал он мне, - студенты приехали из Б. на пирушку.

"А посмотрю-ка я на эту пирушку", - подумал я, - "кстати, я в Л. Не бывал". Я отыскал перевозчика и отправился на другую сторону.


2

ГЛАВА 2.

Пирушка происходила в городе Л. перед небольшой гостиницей. Над гостиницей и над садом веяли флаги; студенты сидели за столами, поддеревьями; немного дальше, в беседке, находились музыканты. На улице, перед низкой оградой сада, собралось много народа. Я тоже остановился в толпе зрителей. Мне было весело смотреть на лица студентов; их объятия, восклицания, корящие взгляды, смех без причины - все это радостное кипение жизни юной, свежей этот порыв вперед, это добродушное раздолье меня трогало и зажигало.

- Ася, довольно тебе? - вдруг произнес за мной мужской голос по-русски

- Подождем еще, - ответил другой, женский голос на том же языке.

Я быстро обернулся и увидел красивого молодого человека в фуражке и широкой куртке; Он держал под руку девушку невысокого роста, в соломенной шляпе, которая закрывала всю верхнюю часть ее лица.

- Вы русские? - воскликнул я невольно.

Молодой человек улыбнулся и промолвил:

- Да, русские.

- Я не ожидал встретить здесь русских, - сказал я.

- И мы не ожидали, - ответил он. - Меня зовут Гагиным, а вот это моя...- он на мгновение запнулся, - моя сестра. А ваше имя позвольте узнать?

Я назвал себя, и мы разговорились. Я узнал, что Гагин путешествует так же, как и я, для своего удовольствия. Неделю тому назад он приехал в городок Л. Гагин мне понравился тотчас. У него было милое, ласковое лицо с большими мягкими глазами и мягкими курчавыми волосами. Говорил он так, что даже не видя его лица, только по звуку его голоса вы чувствовали, что он улыбается.

Девушка, которую он назвал своей сестрой, показалась мне очень миловидной. Было что-то свое, особенное, в ее смуглом лице, с небольшим тонким носом, почти детскими щечками и черными, светлыми глазами, Она совсем не была похожа на своего брата.

- Вы хотите зайти к нам? - сказал мне Гагин; - кажется, довольно мы насмотрелись на немцев. Ася, пойдем домой?

Девушка утвердительно кивнула головой.

- Мы живем за городом, - продолжал Гагин, - в винограднике, в одиноком домишке, высоко. У нас хорошо. Хозяйка обещала приготовить нам кислого молока. Теперь же скоро стемнеет, и вам лучше будет переезжать Рейн при луне.

Мы отправились. Через низкие ворота города мы вышли в поле и, пройдя шагов сто вдоль каменной ограды, остановились перед узенькой калиткой. Гагин отворил ее и повел нас в гору по крутой тропинке. С обеих сторон, на уступах, рос виноград; солнце только что село, и алый свет лежал на зеленых лозах, на сухой земле и на белой стене небольшого домика с четырьмя светлыми окошками. Он стоял на самом верху горы, по которой мы взбирались.

- Вот и наше жилище! - воскликнул Гагин, как только мы приблизились к домику, - а вот и хозяйка несет молоко. Мы сейчас примемся за ужин, но прежде, - прибавил он, - оглянитесь... Каков вид?

Вид был точно, чудесный. Рейн лежал перед нами весь серебряный, между зелеными берегами. Внизу было хорошо, но наверху еще лучше: меня особенно поразил чистота и глубина неба, сияющая прозрачность воздуха.

- Вы выбрали отличную квартиру, - промолвил я.

- "то Ася ее нашла, - отвечал Гагин. - Ну-ка, Ася, - продолжал он, - распоряжайся. Вели все сюда подать. Мы поужинаем на воздухе. Тут музыка слышнее. Заметили ли вы, - прибавил он, обратясь ко мне, - вблизи иной вальс никуда не годится - пошлые, грубые звуки, - а в отдалении, - чудо!

Ася отправилась в дом и скоро вернулась вместе с хозяйкой. Они вдвоем несли большой поднос с горшком молока, тарелками, ложками, сахаром, ягодами, хлебом. Мы уселись и принялись за ужин. Ася сняла шляпу; ее черные волосы, остриженные и причесанные, как у мальчика, падали крупными завитками на шею и уши.

Сначала она дичилась меня; но Гагин сказал ей:

- Ася, он не кусается!

Она улыбнулась и, немного спустя, уже сама заговорила со мной. Я не видел существа более подвижного. Ни одно мгновение она не сидела смирно; вставала, убегала в дом и прибегала снова, напевала вполголоса, часто смеялась. Казалось, она смеялась не тому, что слышала, а разным мыслям, которые приходили ей в голову. Ее большие глаза глядели прямо, светло, смело, но никогда веки ее слегка щурились, и тогда взор ее внезапно становился глубок и нежен.

Мы говорили часа два. День давно погас, а беседа наша, мирная и короткая, как окружавший нас воздух, все продолжалась. Гагин велел принести бутылку рейнвейна; мы ее выпили не спеша. Музыка по-прежнему долетала до нас, звуки ее казались слаще и нежнее; огни зажигались в городе и над рекой. Ася вдруг опустила голову, так что кудри упали ей на глаза, замолкла и вздохнула, а потом сказала нам, что хочет спать, и ушла в дом; однако я видел, как она,не зажигая свечи, долго стояла за нераскрытым окном.

Наконец, луна встала и заиграла по Рейну; все осветилось, потемнело, изменилось. Ветер замер; ночным, душистым теплом повеяло от земли.

- Пора, - повторил Гагин.

Мы пошли вниз по тропинке. Камни вдруг посыпались за нами: это Ася нас догоняла.

- Ты разве не спишь? - спросил ее брат, но она, не ответив ему ни слова пробежала мимо.

Мы нашли Асю у берега: она разговаривала с перевозчиком. Я прыгнул в лодку и простился с моими новыми друзьями. Гагин обещал навестить меня следующий день; я пожал его руку и протянул свою Асе; но она только посмотрела на меня и покачала головой. Лодка отчалила и понеслась по быстрой реке. Перевозчик, бодрый старик, с напряжением погружал весла втемную воду.

- Прощайте! - раздался голос Аси.

- До завтра, - проговорил за нею Гагин.

Лодка причалила. Я вышел и оглянулся. Никого уже не было видно на противоположном берегу. Я отправился домой через потемневшие поля. Я чувствовал себя счастливым... Но отчего я был счастлив? Я ничего не желал, я ни о чем не думал... Я был счастлив.

Чуть не смеясь от избытка приятных чувств, я лег в постель и немедленно заснул, как дитя в колыбели.


3

ГЛАВА 3.

На другое утро (я уже проснулся, но еще не вставал) стук палки раздался у меня под окном, и голос, который я сразу узнал, запел. "то был Гагин. Я поспел отворить ему дверь.

- Здравствуйте, - сказал Гагин, - я вас рано потревожил, на посмотрите, какое утро. Свежесть, роса, жаворонки поют...

Со своими курчавыми блестящими волосами, открытой шеей и розовыми щеками он сам был свеж, как утро.

Я оделся; мы вышли в садик, сели на лавочку, велели подать себе кофе и принялись беседовать. Гагин рассказал мне о своих планах. Он собирался стать художником, и только жалел о том, что много времени потратил напрасно. Он предложил мне пойти к нему посмотреть его этюды. Я тотчас согласился.

Мы не застали Асю дома. Она, по словам хозяйки, отправилась на "развалину". Недалеко от города Л. находились остатки феодального замка. Гагин показал мне все свои этюды. В них было много жизни и правды, что свободное и широкое; но ни один из них не был окочен, и рисунок показался мне небрежен и неверен. Я откровенно высказал ему мое мнение.

- Да, да, - согласился он со вздохом, - вы правы; все это очень плохо. Пока мечтаешь о работе, землю, кажется, сдвинул бы с места - а в исполнении тотчас слабеешь и устаешь.

Я начал было ободрять его, но он махнул рукой и бросил все этюды на диван

- Пойдемте-ка лучше Асю отыскивать, - сказал он.

Мы пошли.


4

ГЛАВА 4.

Дорога к развалине вилась по скату узкой лесистой долины; на дне ее бежал ручей. Скоро показалась развалина. На самой вершине голой скалы возвышалась четырехугольная черная башня, еще крепкая, но словно разрубленная продольной трещиной. Каменистая тропинка вела к уцелевшим воротам. Мы уже подходили к ним, как вдруг впереди нас мелькнула женская фигура, быстро перебежала по груде обломков и уселась на уступе стены, прямо над пропастью.

- А ведь это Ася! - воскликнул Гагин, - какая сумасшедшая!

Мы вошли в ворота и очутились на небольшом дворике, который зарос дикими яблонями и крапивой. На уступе сидела, точно, Ася. Она повернулась к нам лицом и засмеялась, но не тронулась с места. Гагин погрозил ей пальцем, а я громко упрекнул ее в неосторожности.

- Не дразните ее, - сказал мне шепотом Гагин, - вы ее не знаете: она, пожалуй, еще на башню взберется.

Мы сели на лавочку и принялись пить холодное пиво, которое тут же продавала старушка. Ася продолжала сидеть неподвижно. Ее стройный облик отчетливо и красиво рисовался на ясном небе, но я с неприязненным чувством посматривал на нее. Уже накануне заметил я в ней что-то напряженное, не совсем естественное... "Она хочет удивить нас, - думал я, зачем это?" Она словно угадала мои мысли: спрыгнула со стены и, подойдя к старушке, попросила у нее стакан воды.

- Ты думаешь, я хочу пить? - сказала она брату, - нет; тут есть цветы на стенах, которые непременно надо полить.

Гагин ничего не ответил ей: Ася со стаканом в руке стала взбираться по развалинам. Она изредка останавливалась, наклонялась и с забавной важностью роняла несколько капель воды, ярко блестевших на солнце. Ее движения были очень милы, на мне по-прежнему было досадно, хотя я невольно любовался ее легкостью и ловкостью. На одном опасном месте она нарочно вскрикнула и потом захохотала... Мне стало еще досаднее.

Наконец, Ася вылила всю воду и возвратилась к нам. Ее темные глаза дерзко и весело щурились.

"Вы находите мое поведение неприличным, - казалось, говорило ее лицо -все равно: я знаю, вы мной любуетесь".

- Искусно, Ася, искусно, - сказал Гагин вполголоса.

Она вдруг как будто застыдилась, опустила свои длинные ресницы и скромно подсела к нам, как виноватая. Я тут в первый раз хорошенько рассмотрел ее лицо, самое подвижное лицо, какое я только видел. Через несколько мгновений оно уже все побледнело и стало сосредоточенным, почти печальным. Она вся затихла. Мы обошли развалину кругом и полюбовались видами. Ася шла за нами следом. Гагин взял у старушки еще кружку пива, обернулся ко мне и воскликнул:

- За здоровье дамы вашего сердца!

Разве у вас есть такая дама? - спросила вдруг Ася.

- Да у кого же ее нет? - возразил Гагин.

Ася задумалась на мгновение; ее лицо опять изменилось, опять появилась на нем почти дерзкая усмешка.

На обратном пути она еще больше хохотала и шалила. Она сломала длинную ветку, положила ее к себе на плечо, как ружье, повязала себе голову шарфом. Воротясь домой, она тотчас ушла к себе в комнату и появилась только к самому обеду, одетая в лучшее свое платье, тщательно причесанная и в перчатках. За столом она сидела очень чинно, почти ничего не ела и пила воду на рюмки. Ей явно хотелось разыграть передо мною новую роль, роль приличной и благовоспитанной барышни. Гагин не мешал ей: заметно было, что он привык потакать ей во всем. Он только по временам добродушно поглядывал на меня и слегка пожимал плечом, как бы желая сказать: "Она ребенок; будьте снисходительны". Как только кончился обед, Ася встала и, надевая шляпу, спросила Гагина: можно ли ей пойти к фрау Луизе?

- Разве тебе скучно с нами? - отвечал он со своей неизменной улыбкой.

- Нет, но я еще вчера обещала фрау Луизе побывать у нее; я думаю, что вам будет лучше вдвоем: господин Н. (она указала на меня) что-нибудь еще тебе расскажет.

Она ушла.

- Фрау Луизе, - сказал Гагин, - добрая старушка. Она очень полюбила Асю. У Аси страсть знакомиться с людьми низшего круга. Она у меня очень избалована, как видите, - прибавил он, - да что делать? Я обязан быть снисходительным с нею.

Я промолчал. Гагин переменил разговор. Чем больше я узнавал его, тем сильнее я к нему привязывался. Я скоро его понял. "то была русская душа, правдивая, честная, простая, но, к сожалению, немного вялая, без внутреннего жара. Молодость не кипела в нем ключом; она светилась тихим светом. Он был очень мил и умен, но я не мог себе представить, что с ним станет, как только он возмужает. Быть художником... Без горького, постоянного труда не бывает художников... А трудиться, думал я, глядя на его мягкие черты, - нет! трудиться он не будет, не сумеет. Но не полюбить его не было возможности. Часа четыре провели мы вдвоем, и в эти четыре часа сблизились окончательно.

Солнце село, и мне уже пора было идти домой. Ася еще не возвращалась.

- Хотите, я пойду провожать вас? - сказал Гагин. -Мы по пути зайдем к фрау Луизе; я спрошу, там ли Ася?

Мы спустились в город, свернули в узкий, кривой переулочек и остановились перед небольшим домом.

- Ася! - крикнул Гагин, - ты здесь?

Освещенное окно в третьем этаже стукнуло и открылось, и мы увидели темную головку Аси. Из-за нее выглядывало лицо старой немки.

- Я здесь, - проговорила Ася, кокетливо опершись локтями на подоконник, - мне здесь хорошо. Возьми, - прибавила она, бросая Гагину ветку герани, - вообрази, что я дама твоего сердца.

Фрау Луизе засмеялась.

- Н. уходит, - ответил Гагин, - он хочет с тобой проститься.

- В таком случае дай ему мою ветку, а я сейчас вернусь, - сказала Ася.

Она захлопнула окно и, кажется, поцеловала фрау Луизе. Гагин молча передал мне ветку. Я молча положил ее в карман, дошел до перевоза и перебрался на другую сторону.

Я шел домой, ни о чем не размышляя, но со странной тяжестью на сердце, как вдруг меня поразил сильный, знакомый, но в Германии редкий запах. Я остановился и увидел возле дороги небольшую грядку конопли. Ее степной запах мгновенно напомнил мне родину и возбудил в душе страстную тоску по ней. Мне захотелось дышать русским воздухом, ходить по русской земле. Я пришел домой совсем в другом настроении, чем накануне. Я чувствовал себя почти рассерженным и долго не мог успокоиться. Я начал думать... думать об Асе. "Сестра ли она Гагину?" - произнес я громко.

Я разделся, лег и старался заснуть; но через час я опять сидел в постели и снова думал об этой капризной девочке: "Да, она ему не сестра..." шептал я.


5

ГЛАВА 5.

На следующее утро опять я пошел в Л. Я уверял себя, что хочу увидеть Гагина, но втайне я хотел посмотреть, что станет делать Ася, так ли она будет себя вести, как вчера. Я застал обоих в гостиной, и странное дело, может, оттого что я ночью и утром много думал о России, - Ася показалась мне совершенно русской девушкой, простой девушкой, чуть не горничной. На ней было старенькое платьице, она сидела, не шевелясь, у окна, и шила, скромно, тихо, как будто никогда ничем другим не занималась. Она почти ничего не говорила, спокойно посматривала на свою работу и принялась вполголоса напевать "Матушку, голубушку". Я глядел на ее личико, вспоминало вчерашних мечтаниях, и мне было жаль чего-то. Погода была чудесная. Гагин сказал нам, что он пойдет сегодня рисовать этюд с натуры. Я спросил его, позволит ли он мне провожать его, не помешаю ли я ему.

- Напротив, - возразил он, - вы можете дать мне хороший совет.

Он надел шляпу, взял картон под мышку и отправился; я пошел вслед за ним. Гагин добрался до знакомой уже мне долины, сел на камень и начал рисовать старый дуб с широкими сучьями. Я лег на траву и достал книжку; но не прочитал и двух страниц, а он ничего не нарисовал. Мы рассуждал и о том, как именно нужно работать, чего следует избегать, каково значение художника в наш век. Гагин лег рядом со мной и мы досыта наговорились. Потом мы вернулись домой. Я нашел Асю точно такой же, какой я ее оставил. Я не заметил в ней ни тени кокетства; на этот раз не было возможности упрекнуть ее в неестественности.

К вечеру она несколько раз непритворно зевнула и рано ушла к себе в комнату. Я сам скоро простился с Гагиным, и когда возвратился домой, не мечтал уже ни о чем. Однако, ложась спать, я невольно сказал вслух:

- А все-таки она ему не сестра.


6

ГЛАВА 6

Прошли две недели. Я каждый день посещал Гагиных. Ася словно избегала меня, но уже не позволяла себе тех шалостей, которые так удивили меня впервые дни нашего знакомства. Она казалась втайне огорченной или смущенной; она и смеялась меньше. Я с любопытством наблюдал за ней.

Она довольно хорошо говорила по-французски и по-немецки; но по всему было заметно, что она с детства не была в женских руках и получила воспитание странное, необычное, не имевшее ничего общего с воспитанием самого Гагина. Она не была похожа на барышню; во всех ее движениях было что-то неспокойное. По природе стыдливая и робкая, она досадовала на свою застенчивость и с досады старалась быть развязной и смелой. Я несколько раз начинал говорить с ней об ее жизни в России, о ее прошлом. Она неохотно отвечала на мои расспросы; однако я узнал, что до отъезда за границу она долго жила в деревне. Однажды я застал ее за книгой, одну. Она внимательно читала.

- Браво! - сказал я, - как вы прилежны.

Она подняла голову, важно и строго посмотрела на меня.

- Вы думаете, что я только смеяться умею, - сказала она и хотела удалиться.

Я взглянул на заглавие книги: это был какой-то французский роман.

- Однако я не могу похвалить ваш выбор, - сказал я.

- Что же читать! - воскликнула она, бросила книгу на стол и побежала в сад.

В тот же день, вечером, я читал Гагину "Германа и Доротею". Ася сначала только ходила мимо нас, потом вдруг остановилась, тихонько подсела ко мне и прослушала чтение до конца. На следующий день я опять не узнал ее, пока не догадался, что она вдруг решила быть домовитой и степенной, как Доротея. Она была для меня загадочным существом. Очень самолюбивая, она привлекала меня даже тогда, когда я сердился на нее. Я все больше убеждался только водном, а именно в том, что она не сестра Гарина. Он относился к ней не как брат: слишком ласково, слишком снисходительно.

Странный случай как будто подтвердил мои подозрения.

Однажды вечером, подходя к винограднику, где жили Гагины, я увидел, что калитка заперта. Недолго думая, я добрался до одного обрушенного места в ограде и перескочил через нее. Недалеко от этого места, в стороне от дорожки, находилась небольшая беседка из акаций. Я подошел к ней и уже проходил мимо...Вдруг меня поразил голос Аси, которая с жаром и сквозь слезы произносила следующие слова:

- Нет, я никого не хочу любить, кроме тебя. Нет, нет, я хочу любить одного тебя - и навсегда.

- Ася, успокойся, - говорил Гагин, - ты знаешь, я тебе верю.

Их голоса раздавались в беседке. Я увидел их обоих сквозь ветви. Они не заметили меня.

- Тебя, тебя одного, - повторила она, бросилась ему на шею и с рыданиями начала целовать его и прижиматься к его груди.

Он успокаивал ее, слегка проводя рукой по ее волосам.

Несколько мгновений я оставался неподвижным... Вдруг к вздрогнул. "Подойти к ним?.. Нет!" Быстрыми шагами вернулся я к ограде, перескочил через нее на дорогу и почти бегом направился домой. Я улыбался, удивлялся случаю, внезапно подтвердившему мой догадки, но на сердце у меня было очень горько. "Однако, - думал я, - как они умеют притворяться! Но для чего? Зачем они меня обманывают? Не ожидал я этого от Гагина..."


7

ГЛАВА 7

Я спал плохо и на другое утро встал рано, привязал котомку на спину и отправился пешком в горы, вверх по течению реки, на которой лежит городок З. Я не понимал, что во мне происходило; одно чувство было мне ясно: нежелание видеться с Гагиными. Впрочем, я старался о них не думать; бродил не спеша по горам и долинам, сидел в деревенских харчевнях, где мирно беседовал с хозяевами и гостями, или ложился на плоский согретый камень и смотрел, как плыли облака. В таких занятиях я провел три дня и не без удовольствия - хотя сердце у меня болело по временам.

Я пришел домой к концу третьего дня. Дома я нашел записку от Гагина. Он удивлялся неожиданности моего решения, упрекал меня в том, что я не взял его с собою, и просил прийти к ним, как только я вернусь. Я с неудовольствием прочел эту записку, но на другой же день отправился в Л.


8

ГЛАВА 8

Гагин встретил меня по-приятельски, осыпал меня ласковыми упреками; но Ася, точно нарочно, как только увидела меня, расхохоталась без всякого повода и, по своей привычке, тотчас убежала. Гагин смутился, попросил меня извинить ее. Признаюсь, мне стало очень досадно на Асю. Однако я сделал вид, будто ничего не заметил, и сообщил Гагину подробности моего небольшого путешествия. Он рассказал мне, что делал, когда я отсутствовал. Но речи наши не клеились; Ася входила в комнату и убегала снова; я объявил, наконец, что у меня есть спешная работа и что мне пора вернуться домой. Гагин сперва удерживал меня, потом посмотрел на меня пристально и пошел провожать. В передней Ася вдруг подошла ко мне и протянула мне руку; я слегка пожал ее пальцы и едва поклонился ей. Мы вместе с Гагиным переправились через Рейн. Когда мы проходили мимо любимого моего ясеня, мы сели на скамью, чтобы полюбоваться видом. Замечательный разговор произошел тут между нами.

Сперва мы обменялись несколькими словами, потом замолчали, глядя на светлую реку.

- Скажите, - заговорил вдруг Гагин, со своей обычной улыбкой, - какого вы мнения об Асе? Я думаю, она должна казаться вам немного странной?

- Да, - ответил я не без некоторого недоумения. Я не ожидал, что он заговорит о ней.

- Ее надо хорошенько узнать, чтобы о ней судить, - сказал он. - У нее очень доброе сердце, но с нею трудно ладить. Впрочем, ее нельзя винить, и если б вы знали ее историю...

- Ее историю? - спросил я, - разве она не ваша ...

Гагин взглянул на меня.

- Уж не думаете ли вы, что она не сестра мне?.. Нет, - продолжал он,не обращая внимания на мое смущение, - она точно моя сестра, она дочь моего отца. Выслушайте меня. Я чувствую к вам доверие и расскажу вам все.

Отец мой был человек добрый, умный, образованный - и несчастливый. Он женился рано, по любви; жена его, моя мать, умерла очень скоро; я остался после нее шести месяцев. Отец увез меня в деревню и двенадцать лет не выезжал никуда. Он сам занимался моим воспитанием и никогда бы со мной не расстался. Но однажды его брат, мой родной дядя, заехал к нам в деревню. Дядя этот жил постоянно в Петербурге и занимал важное место. Он уговорил отца отдать меня ему на воспитание. Дядя доказал отцу, что мальчику моих лет вредно жить в совершенном уединении, что я непременно отстану от моих сверстников, да и характер мой легко может испортиться. Отец долго противился уговорам своего брата, но, наконец, согласился. Я плакал, когда расставался с отцом; я любил его, хотя никогда не видел улыбки на его лице... Но в Петербурге я скоро позабыл наше темное и невеселое гнездо. Я поступил в юнкерскую школу, а из школы перешел в гвадейский полк. Каждый год я приезжал в деревню на несколько недель и с каждым годом находил моего отца все более и более грустным, задумчивым. Он каждый день ходил в церковь и почти разучился говорить.

В одно из моих посещений (мне уже было лет двадцать с лишком) я в первый раз увидел у нас в доме худенькую черноглазую девочку лет десяти - Асю. Отец сказал, что она сирота и взята им на прокормление - он именно так выразился. Я не обратил особенного внимания на нее; она была дика, проворна и молчалива, как зверек. Как только я входил в комнату моего отца, она тотчас пряталась за его высокое кресло или за шкаф с книгами.

Случилось так, что в следующие три, четыре года служебные дела помешали мне побывать в деревне. Я получал от отца каждый месяц короткое письмо; об Асе он упоминал редко. Ему было уже за пятьдесят лет, но он казался еще молодым человеком. Представьте же мой ужас: вдруг я получаю от приказчика письмо, в котором он меня извещает о смертельной болезни моего отца и умоляет приехать как можно скорее, если я хочу проститься с ним. Я поскакал сломя голову и застал отца еще живым. Он очень обрадовался мне, обнял меня своими худыми руками, долго глядел мне в глаза и, взяв с меня слово, что я исполню его последнюю просьбу, велел привести Асю. Когда ее привели, она едва держалась на ногах и дрожала всем телом.

- Вот, - сказал мне с усилием отец, - завещаю тебе мою дочь - твою сестру.

Ася зарыдала и упала лицом на кровать... Полчаса спустя мой отец умер.

Вот что я узнал. Ася была дочерью моего отца и бывшей горничной моей матери, Татьяны. Я хорошо помню эту Татьяну, помню ее высокую, стройную фигуру, ее строгое, умное лицо с большими темными глазами. Она была девушкой гордой и неприступной. Отец мой сошелся с нею несколько лет спустя после смерти матушки. Татьяна уже не жила тогда в господском доме, а в избе у своей замужней сестры. Отец мой сильно к ней привязался и после моего отъезда из деревни хотел даже жениться на ней, но она сама не согласилась быть его женой, несмотря на его просьбы.

Татьяна даже не хотела переселится к нам в дом и продолжала жить у своей сестры, вместе с Асей. В детстве я видел Татьяну только по праздникам, в церкви. Повязанная темным платком, она стояла в толпе, возле окна, и смиренно и важно молилась. Когда дядя увез меня, Асе было два года, а на девятом году она лишилась матери.

Как только Татьяна умерла, отец взял Асю к себе в дом. Он и прежде хотел взять ее к себе, но Татьяна ему и в этом отказала. Представьте же себе, что произошло с Асей, когда ее взяли к барину. Она до сих пор не может забыть ту минуту, когда ей в первый раз надели шелковое платье и поцеловали у нее ручку. Мать, пока была жива, держала ее очень строго; а у отца она пользовалась полной свободой. Он был ее учителем; кроме него, она никого не видела. Он не баловал ее, то есть не нянчился с нею; но он любил ее страстно и никогда ничего ей не запрещал: он в душе считал себя перед ней виноватым.

Ася скоро поняла, что она главное лицо в доме, она знала, что барин -ее отец; но она так же скоро поняла свое ложное положение; в ней сильно развилось самолюбие; простота исчезла. Она хотела (она сама мне однажды призналась в этом) заставить целый мир забыть ее происхождение; она и стыдилась своей матери, и гордилась ею. Вы видите, что она знает то, чего не нужно знать в ее годы ... Но разве она виновата? Молодые силы играли в ней, кровь кипела, а вблизи ни одной руки, которая бы ее направила. Она хотела быть не хуже других барышень; она набросилась на книги. Что тут могло выйти путного? Неправильно начатая жизнь складывалась неправильно. Но сердце в ней не испортилось, ум уцелел.

И вот я, двадцатилетний парень, оказался с тринадцатилетней девочкой на руках. В первые дни после смерти отца, при одном звуке моего голоса, ее била лихорадка. Правда, потом, когда она убедилась, что я действительно признаю ее сестрой и полюбил ее, как сестру, она страстно ко мне привязалась: у нее ни одно чувство не бывает вполовину.

Я привез ее в Петербург. Как мне ни больно было с ней расстаться, -жить с ней вместе я не мог; я поместил ее в один из лучших пансионов. Ася поняла необходимость нашей разлуки, но заболела и чуть не умерла. Потом она привыкла и прожила в пансионе четыре года; но осталась почти такою же, какою была прежде. Ася была очень понятлива, училась прекрасно, лучше всех, но упрямилась, дичилась. Я не мог слишком винить ее: в ее положении ей надо было либо прислуживаться, либо дичиться. Изо всех подруг она сошлась только с одной, некрасивой и бедной девушкой. Остальные барышни, с которыми она воспитывалась, большей частью из хороших семей, не любили ее и кололи, как только могли; Ася им ни в чем не уступала. Однажды на уроке преподаватель заговорил о пороках. "Лесть и трусость - самые дурные пороки", - громко сказала Ася. Словом она продолжала идти своей дорогой; только манеры ее стали лучше, хотя и в этом отношении она, кажется, не многого достигла.

Наконец, ей исполнилось семнадцать лет; оставаться далее и пансионе она не могла. Я находился в большом затруднении. Вдруг мне пришла хорошая мысль: выйти в отставку, поехать за границу на год или на два и взять Асю с собой. И вот мы с ней на берегах Рейна, где я стараюсь заниматься живописью, а она ... шалит по-прежнему. Но теперь я надеюсь, что вы не станете судить ее слишком строго; а она дорожит мнением каждого, вашим же мнением - особенно.

И Гагин опять улыбнулся своей тихой улыбкой. Я крепко стиснул ему руку.

- Все так, - заговорил опять Гагин, - но с нею мне беда. Она настоящий порох. До сих пор ей никто не нравился, но беда, если она кого полюбит! Я иногда не знаю, как с ней быть. На днях она начала вдруг уверять меня, что я к ней стал холоден и что она одного меня любит и всегда будет меня одного любить ... И при этом она так расплакалась ...

- Так вот что ... - сказал было я и замолчал.

- А скажите-ка мне, - спросил я Гагина - неужели ей до сих пор никто не нравился? В Петербурге видела же она молодых людей?

- Они ей не нравились вовсе. Нет, Асе нужен герой, необыкновенный человек. А впрочем, я задержал вас, - сказал он вставая.

- Послушайте, - начал я, - пойдемте к вам, мне домой не хочется.

- А работа ваша?

Я ничего не ответил; Гагин добродушно усмехнулся, и мы вернулись в Л. Когда я увидел знакомый виноградник и белый домик на верху горы, я почувствовал какую-то сладость - именно сладость на сердце. Мне стало легко после рассказа Гагина.


9

ГЛАВА 9

Ася встретила нас на самом пороге дома. Я снова ожидал смеха, но она вышла к нам бледная, молчаливая.

- Вот он опять, - сказал Гагин, - он сам захотел вернуться.

Ася вопросительно посмотрела на меня. Я протянул ей руку и на этот раз крепко пожал ее холодные пальчики. Мне стало очень жаль ее; теперь я многое понимал в ней, что прежде сбивало меня с толку: ее внутреннее беспокойство, неуменье держать себя, желание порисоваться. Я понял, почему эта странная девочка меня привлекала; не одной только полудикой прелестью привлекала она меня: ее душа мне нравилась.

Я предложил Асе погулять со мной по винограднику. Она тотчас согласилась, с веселой и почти покорной готовностью. Мы спустились до половины горы и присели на широкую плиту.

- И вам не скучно было без нас? - начала Ася.

- А вам без меня было скучно? - спросил я.

Ася взглянула на меня сбоку.

- Да, - ответила она. - Хорошо в горах? - продолжала она тотчас, - они высоки? Выше облаков? Расскажите мне, что вы видели. Вы рассказывали брату, но я ничего не слышала.

- Зачем же вы уходили? - спросил я.

- Я уходила ... потому что ... Я теперь не уйду, - прибавила она с доверчивой лаской в голосе, - вы сегодня были сердиты.

- Я?

- Вы.

- Отчего же? ...

- Не знаю, но вы были сердиты и ушли сердитым. Мне было очень досадно, что вы так ушли, и я рада, что вы вернулись.

- И я рад, что вернулся, - сказал я.

- О, я умею отгадывать!, - продолжала она, - бывало, я по одному кашлю отца из другой комнаты узнавала, доволен он мной или нет.

До этого дня Ася ни разу не говорила мне о своем отце. Меня это поразило.

- Вы любили вашего отца? - спросил я и вдруг, к великой моей досаде, почувствовал, что краснею.

Она ничего не ответила и покраснела тоже. Мы оба замолчали. Вдали по Рейну бежал пароход. Мы принялись глядеть на него.

- Что же вы не рассказываете? - прошептала Ася.

- Отчего вы сегодня рассмеялись, как только увидели меня? - спросил я.

- Сама не знаю. Иногда мне хочется плакать, а я смеюсь. Вы не должны судить обо мне ... по тому, что я делаю. Ах, кстати, вы знаете сказку о Лорелее? Ведь это ее скала виднеется. Говорят, что она прежде всех топила, а когда полюбила, сама бросилась в воду. Мне правится эта сказка. Фрау Луизе мне всякие сказки рассказывает ...

Ася подняла голову и встряхнула кудрями.

- Ах, мне хорошо, - проговорила она.

В это мгновение до нас долетели однообразные звуки. Сотни голосов повторяли молитвенный напев: толпа богомольцев тянулась внизу по дороге.

- Вот бы пойти с ними, - сказала Ася, прислушиваясь к голосам.

- Разве вы такая верующая?

- Пойти куда-нибудь далеко, на молитву, на трудный подвиг, - продолжала она. - А то дни уходят, жизнь уйдет, а что мы сделали?

- Вы честолюбивы, - сказал я, - вы хотите прожить не даром, оставитьо себе память ...

- А разве это невозможно?

"Невозможно", - чуть было не повторил я ... Но я взглянул в ее светлые глаза и только сказал:

- Попробуйте.

- Скажите, - заговорила Ася после небольшого молчания, - вам очень нравилась та дама ... Вы помните, брат пил за ее здоровье в развалине, на второй день нашего знакомства?

Я засмеялся.

- Ваш брат шутил; мне ни одна дама не нравилась; по крайней мере теперь ни одна не нравится.

- А что вам нравится в женщинах? - спросила Ася с невинным любопытством.

- Какой странный вопрос! - воскликнул я.

Ася слегка смутилась.

- Я не должна была спрашивать об этом. Извините меня, я привыкла болтать все, что я думаю. Оттого-то я и боюсь говорить.

Говорите, ради бога, не бойтесь, - сказал я, - я так рад, что вы, наконец, перестаете дичиться.

Ася опустила глаза и засмеялась тихим и легким смехом; я не слышал у нее такого смеха.

- Ну, рассказывайте же, - продолжала она, - рассказывайте или прочитайте что-нибудь, как, помните, вы нам читали из "Онегина" ...

Она вдруг задумалась ...

- А я хотела бы быть Татьяной, - продолжала она все так хе задумчиво. - Рассказывайте, - повторила она с живостью.

Но мне было не до рассказов. Я глядел на нее, всю облитую ясным солнечным лучом, всю успокоенную и кроткую. Все радостно сияло вокруг нас, внизу над нами - небо, земля и воды.

- Посмотрите, как хорошо! - сказал я, невольно понизив голос.

- Да, хорошо! так же тихо отвечала она. - Если бы мы с вами были птицы, - как бы мы взвились, как бы полетели ... Так бы и утонули в этой синеве ... Но мы не птицы.

- А крылья могут у нас вырасти, - сказал я.

- Как?

- Поживите - узнаете. Есть чувства, которые поднимают нас от земли. Не беспокойтесь, у вас будут крылья.

- А у вас были?

- Не знаю ... Кажется, до сих пор я еще не летал.

Ася опять задумалась. Я слегка наклонился к ней.

- Умеете вы вальсировать? - спросила она вдруг.

- Умею, - ответил я, несколько удивленный.

- Так пойдемте, пойдемте ... Я попрошу брата сыграть нам вальс ... Мы вообразим, что мы летаем, что у нас выросли крылья.

Она побежала к дому. Я побежал вслед за нею - и через несколько мгновений мы кружились в тесной комнате под сладкие звуки вальса. Ася вальсировала прекрасно, с увлечением. Долго потом рука моя чувствовала прикосновение ее нежного стана, долго слышалось мне ее ускоренное, близкое дыхание, долго представлялись мне ее темные, неподвижные глаза на бледном, но оживленном лице.


10

ГЛАВА 10

Весь этот день прошел очень хорошо. Мы веселились, как дети. Ася была очень мила и проста. Гагин радовался, глядя на нее. Я ушел поздно. Когда я выехал на середину Рейна, я попросил перевозчика пустить лодку вниз по течению. Старик поднял весла - и река понесла нас. Глядя кругом, слушая, вспоминая, я вдруг почувствовал тайное беспокойство на сердце. Я поднял глаза к небу, но и в небе не было покоя; все в звездах, оно шевелилось, двигалось; я склонился к реке, но и там тоже колыхались, дрожали звезды; тревожное оживление чудилось мне повсюду - и тревога росла во мне самом.

Слезы появились у меня на глазах. Во мне зажглась жажда счастья, счастья - вот чего хотел я, вое о чем томился ... А лодка все неслась, и старик перевозчик сидел и дремал, наклонясь над веслами.


11

ГЛАВА 11

11.

Когда на следующий день я шел к Гагиным, я не спрашивал себя, влюблен ли я в Асю, но я много размышлял о ней; ее судьба меня занимала. Я радовался неожиданному нашему сближению. Я чувствовал, что только со вчерашнего дня узнал ее.

Я бодро шел по знакомой дороге и беспрестанно посматривал на белевший издали домик. Я не только о будущем - я о завтрашнем дне не думал; мне было очень хорошо.

Ася покраснела, когда я вошел в комнату; я заметил, что она опять приоделась, но выражение ее лица было печально. А я пришел таким веселым! Мне показалось даже, что она по своему обыкновению хотела убежать, но осталась. Гагин стоял весь выпачканный красками перед натянутым холстом и широко размахивал по нему кистью. Он почти свирепо кивнул мне головой, отодвинулся, прищурил глаза и снова накинулся на свою картину. Я не стал мешать ему и подсел к Асе. Ее темные глаза медленно обратились ко мне.

- Вы сегодня не такая, как вчера, - сказал я.

- Нет, не такая, - ответила она неторопливым и глухим голосом. - Ноэто ничего. Я плохо спала, всю ночь думала.

- О чем?

- Ах, я думала о многом. "то у меня привычка с детства: еще с того времени, когда я жила с матушкой...

Она с усилием проговорила это слово и потом еще раз повторила:

- Когда я жила с матушкой... я думала, почему никто не может знать,что с ним будет, и отчего никогда нельзя сказать всей правды?... Потом яя думала, что я ничего не знаю, что мне надо учиться. Меня надо перевоспитать, я очень плохо воспитана. Я не умею играть на фортепьяно, не умею рисовать, я даже шью плохо. У меня нет никаких способностей, со мной, наверное, очень скучно.

- Вы несправедливы к себе, - возразил я. - Вы много читали, вы образованны, и с вашим умом...

- А я умна? - спросила она с такой наивной любознательностью, что я невольно засмеялся; но она даже не улыбнулась.

- Брат, я умна? - спросила она Гагина.

Он ничего не ответил ей и продолжал трудиться.

- Я сама не знаю иногда, что у меня в голове, - продолжала Ася с тем же задумчивым видом. - Правда ли, что женщины не должны читать много?

- Много не должны, но...

- Скажите мне, что я должна читать? Скажите, что я должна делать? Я все буду делать, что вы мне скажете, - прибавила она с невинной доверчивостью.

Я не тотчас нашелся, что сказать ей.

- Ведь вам не будет скучно со мной?

- Помилуйте, - начал я.

- Ну, спасибо! - ответила Ася, - а я думала, что вам скучно будет.

И ее маленькая горячая ручка крепко стиснула мою руку. В это мгновение меня позвал Гагин. Я подошел к нему. Ася встала и удалилась.


12

ASYA SECTION 2