Две заметки о Бродском

Дева тешит до известного предела:
дальше локтя не пойдешь или колена.

        Герой отрицает возможность какого-либо духовного общения с женщиной; его не интересуют конечности: руки, которыми она работает; ноги, которыми она ходит; его занимают только ее филейные части, связанные с сексом. На таком же языке мог бы выражаться «старый раб перед таверной». Однако утонченный герой не имеет права закончить фразу так неостроумно; поэтому он придумывает «изящное» завершение:

Сколь же радостней прекрасное вне тела:
ни объятье невозможно, ни измена,

        то есть: единственное предназначение женщины — секс, и я с ними много общаюсь в этом смысле, но мне это все неважно, меня волнуют более высокие материи.

Говоришь, что все наместники — ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.

        Герой боится, что в случае освобождения провинции, где он живет, независимый местный правитель («кровопийца») установит более жесткий режим и лишит его того привилегированного положения, которым он сейчас наслаждается. Поэтому герой беспокоится о силе и стабильности своей империи и обсуждает с другом свое неудовольствие по поводу того, что армейские растяпы все еще не могут подавить волнения в той или иной провинции:

Как там в Ливии, мой Постум, или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?

Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я, не бывало.

        В ранней молодости герой много занимался сексом в тайне от взрослых, и, естественно, он и его партнерши уделяли много внимания тому, чтобы не оставить пятен на одежде и луж на постели. Как сообщает нам герой, в этом он достиг совершенства (формально, он обращается не к нам, а к гетере; но это, так сказать, «открытое письмо гетере», идущее через Рим). Мы можем предположить, что позднее в жизни у человека вырабатываются другие критерии опытности в сексе, тогда как этот забывается: «зрелый муж… не избегает луж», как пишет Бродский в другом стихотворении «Полдень в комнате». Наш герой, сохраняя до седых волос подростковые понятия, все еще считает себя лучше всех ординарных мужчин, которые женятся и заводят семью, только на базе этого мифического умения «не протекать»:

Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.

«Мы, оглядываясь, видим лишь руины».
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

        Опять, как и в первой строфе, герой не может признаться, что он согласен с простой мыслью, и должен устраивать вокруг нее засады иронии. Это не пушкинский Моцарт, который может «остановиться у трактира и слушать скрыпача слепого» именно потому, что он не завидует этому скрипачу (как и никому другому). В то же время герой «Писем…» завидует даже рабу, которому социальные условности не мешают выражать свой характер.

Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще… Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.

        Негодованию героя нет предела: женщина, низшее существо («женщина — не человек, курица — не птица» — эту поговорку герой цитирует в другой строфе), тем более знакомая, так сказать, «девчонка из нашего двора» порывает с нашим кругом и выходит на какой-то духовный уровень. Он собирает все плохое, что можно сказать: она женщина; она сестра наместника («ворюги»); она некрасивая: у нее грушевидная форма; наконец, несмотря на это, мы все с ней спали. Последнее особенно интересно: герой ничуть не считает себя недостойным каких-то духовных занятий из-за своего разнообразного, судя по описаниям, секса; между тем такая женщина представляется ему бездуховной. Нечего говорить о том, что герой просто не способен, в отличие от той женщины, над которой он потешается, «общаться с богами», для него небо — не источник духовных флюидов, а каталог астронома:

и скажу, как называются созвездья;

        и ведь, наверное, соврет: его характер не располагает к усидчивой учебе, а приехавшему на уик-енд Постуму и вовсе будет наплевать на то, как называется та или иная звезда; тем более, что главная тема их разговоров совсем иная:

расскажешь мне известья,

        поскольку нет ничего, что более захватывало бы героя, чем свежие сплетни из столичной жизни — см. каскад вопросов во второй строфе.

Зелень лавра, доходящая до дрожи.

        Герой мечтает о том, как после его смерти должен восприниматься его образ жизни в последние годы. Как в первой строфе, он опять пытается уверить адресата, что телесное совсем не важно ему, что в простом созерцании он способен доходить до той же самой «дрожи», которая присуща любимому им сексу. И, конечно, ему хочется, чтобы мы вспоминали, что он читал авторов с красивыми именами:

На рассохшейся скамейке — Старший Плиний.

        Вот почему наш совет всем тем, кто будет перечитывать это стихотворение, таков: пусть герой не ассоциируется у вас со старым философом: «Еще одно, последнее сказанье…», но, скорее, с героем фильма «Асса» С. Соловьева — столичным мальчиком с утонченными вкусами, который, по прихоти сценариста, наслаждается жизнью в курортном городе у Черного моря.

        Эта заметка была задумана как некий род комментария к статье [1]: нашей целью является построение математически строгой модели той пространственной геометрии, которая фигурирует в стихах Иосифа Бродского.
        Почему построение такой модели имеет смысл? Во-первых, существование такой модели доказывало бы, что мир Бродского логически целостен (непротиворечив), и, следовательно, поэт верен в своих видениях некой одной идее: эта идея представляется ему интуитивно ясной, и он описывает ее так, как может, однако нам, читателям, может казаться, что нас морочат оксюморонами ¹. Возможность построения логической модели геометрии мира поэта доказывает искренность поэта в описании этого скрытого от нас мира, что, несомненно, является важной художественной характеристикой.
        Во-вторых, — что еще более важно, — нахождение такой модели позволило бы нам более адекватно воспринимать стихи поэта, и поставило бы в систему те обрывочные наблюдения и прозрения, которые мы имеем относительно геометрических свойств его мира, позволяя нам легче пробиться сквозь геометрические подробности к эмоциональному и моральному смыслу его стихов.
        Ниже в этой заметке мы строим такую модель и проверяем ее истинность. Почему нам приходится строить модель мира Бродского как некую новую геометрию? Потому что такой геометрии не существует. Мы не имеем в виду, что эта геометрия не существует в том смысле, что она логически невозможна (мы ведь как раз собрались доказывать, что она логически возможна); нет, мы всего лишь говорим, что математики всех веков прошли мимо этой геометрии, потому что их интересовали другие вещи, а вот Бродский набрел на нее и стал использовать, поскольку она подходила его мировоззрению (почему она ему подошла - вопрос, выходящий за рамки данной заметки).
        Прежде всего следует сделать пару замечаний в защиту Бродского от так называемой аксиомы параллельности, цитирование которой стало его визитной карточкой и подхвачено его эпигонами. Бродский подразумевает следующую формулировку аксиомы параллельности: в геометрии Эвклида две параллельные линии одинаково удалены друг от друга по всей своей длине, в каком бы месте пространства мы ни вздумали это расстояние измерить. Бродский, для своего мира, делает противоречащее Эвклиду наблюдение: параллельные линии всегда встречаются. Сразу заметим, что противоречить Эвклиду еще не значит быть нелогичным, и другой автор мог бы и не заботиться о том, чтобы доказать нам верность своих наблюдений. Однако Бродскому, очевидно, это важно, и он пробует разные способы донести до нас свое видение геометрии. Во-первых, Бродский находит примеры встречи параллельных линий в окружающем мире:

улица вдалеке сужается в букву "у" -

действительно, это закон перспективы;

с возрастанием исподволь шансов встречи
параллельных линий, обычной на
полюсе —

        все верно, меридианы, параллельные у экватора, на полюсе пересекаются. Во-вторых, Бродский осведомлен о том, что геометрия, отрицающая аксиому параллельности, не менее логична, чем эвклидова, и ссылается на авторитет математика Лобачевского, который был одержим отрицанием эвклидовой аксиомы параллельности. Необходимо отметить, что вера в авторитет Лобачевского в этом вопросе могла быть внушена Бродскому только патриотическими изданиями, утверждающими, что все великие открытия были сделаны в России, и подобная доверчивость ставит диссидента Бродского в неловкое положение. Но, что гораздо более важно, Лобачевский не имеет никакого отношения к гипотезе Бродского о том, что параллельные линии встречаются. Напротив, аксиома параллельности a la Лобачевский утверждает, что параллельные линии могут расходиться все дальше и дальше одна от другой, если двигаться вдоль них в одну из сторон. Приблизительным примером поведения параллельных линий у Лобачевского могли бы служить две стороны Эйфелевой башни: так, две дождевые капли, упавшие на противоположные стороны верхней площадки Эйфелевой башни, будут ползти вниз, изначально параллельными курсами, каждая по своей стороне, пока, наконец, приблизившись к низу башни, не окажутся на внушительном расстоянии одна от другой. Таковы могут быть образы, навеянные настоящей геометрией Лобачевского, и какой-нибудь поэт мог бы их использовать, но не Бродский. Дело в том, что Бродский не вдохновляется математическими образами, как могли бы естественнонаучно образованные его коллеги; его мир уже построен, и геометрия этого мира определена до и без обращения к математике, и имя Лобачевского требуется ему лишь как указание на то, что эта геометрия отличается от привычной эвклидовой.
        Мы построим эту геометрию, как было обещано, но, все-таки, давайте посмотрим, а нет ли в запасе у математиков каких-нибудь геометрий, в которых параллельные линии идут-идут рядом, да вдруг и встретятся в одной точке? Конечно, есть: проективная геометрия, сферическая геометрия и геометрия Римана. Две первые Бродский "переоткрыл" в своих примерах о перспективе и о меридианах, соответственно ². Однако все эти виды геометрии не удовлетворяют еще одному условию, накладываемому Бродским. Действительно, рассмотрим опять и более подробно пример с меридианами. Возьмем пару меридианов, скажем, Гринвичский и Пулковский. Мы увидим, как они, выйдя параллельными курсами из Гвинейского залива и Уганды, соответственно, и двигаясь на север, встретились на полюсе и вновь разбежались, идя дальше в сторону Аляски и Тихого океана. Между тем Бродский требует, чтобы эта встреча параллельных останавливала как пространство (дальше идти некуда), так, по возможности, и время:

И не то, чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут —
тут конец перспективы.

        Мы обещаем, что наша модель будет удовлетворять этому требованию Бродского.

        Теперь настало время объяснить, в каком качестве наша модель будет моделью геометрии Бродского. Мы стремились сделать нашу модель возможно более простой с геометрической точки зрения, дабы не затруднять восприятия, и в то же время мы старались, чтобы она была как можно более содержательной и выразительной с логической точки зрения, чтобы она отражала существенные свойства и отношения в геометрии Бродского. Рассмотрим пример. Нарисуем на плоскости круг, а внутри него — круг поменьше. Назовем первый круг "город", а второй — "Бродский". Мы получили схематическое изображение ситуации «Бродский в городе». Если же маленький круг нарисован вне большого, и опять маленький круг назван "Бродский", а большой — "город", то это, очевидно, означало бы «Бродский вне города», или «Бродского нет в городе». Так, несмотря на крайний схематизм и даже аскетизм выразительных средств геометрии на плоскости, мы можем выражать важнейшие отношения между вещами в мире. Конечно, реальный Бродский и реальный город могут быть совсем не похожи на нарисованные на бумаге круги, однако логические отношения между этими реальными объектами могут быть такими же, как у простых геометрических фигур. Точно так же и наша модель мира Бродского не будет верна с узко геометрической точки зрения, ибо мы не можем претендовать на точное и детальное знание того мира, который являлся в видениях Бродскому, однако свойства объектов и отношения между объектами в нашем мире будут те же, что и в известном нам лишь по стихам Бродского мире Бродского. Таким образом, можно сказать, что наша модель будет не геометрически верной, но логически верной моделью пространственно-временных отношений в мире Бродского. Например, в дополнение к простым отношениям, приведенным в предыдущем примере, в рамках нашей модели мы сможем легко выражать такие важные в мире Бродского отношения, как «Бродского (уже) нет в городе, и (поэтому) Бродский не существует», или, наоборот, «В городе (уже) нет Бродского, и (поэтому) город не существует».
        Проверку того, что геометрия нашей модели логически эквивалентна геометрии мира Бродского, мы будем проводить двояко. Во-первых, мы будем брать всевозможные частные утверждения Бродского о геометрии его мира и в каждом случае убеждаться, что они верны и в нашей модели. Во-вторых, мы покажем, что в нашу модель успешно инкорпорированы общие свойства геометрии Бродского, отмеченные в статье [1].
        Итак, начнем построение. Нашим универсумом, в котором мы будем строить геометрию, будет обычная двухмерная плоскость. То есть, любой рассматриваемый объект будет некоторой частью одной и той же плоскости. Теперь давайте построим агрегат, который мы в нашей геометрии будем называть вещью. Вещь состоит из следующих трех частей ³. Во-первых, некоторая окружность, нарисованная на плоскости, ограничивающая какую-то часть плоскости; эта окружность будет называться границей или формой этой вещи. Во-вторых, круг, составляющий часть плоскости, попавшую внутрь этой окружности и ограниченную ею, будет называться материей этой вещи. В-третьих, вся оставшаяся часть плоскости, т.е. вся плоскость за исключением этого круга, или, другими словами, плоскость, из которой вырезан этот круг, будет называться хроносом этой вещи. Очень важно отметить, что две вещи (или любое конечное количество вещей) могут не иметь общей материи (т.е. соответствующие им круги на плоскости не пересекаются), но обязательно имеют общий хронос, причем предостаточно: вся бесконечная во все стороны плоскость, за исключением кругов, которые мы обозначаем как материю этих вещей, есть их общий хронос. Наша модель, как мы ее строили до сих пор, получилась статичной; динамику будет вносить в нее наше (или чье-либо) наблюдение. Мы постоянно будем ссылаться на некий взгляд, путешествующий по этой плоскости и смотрящий на расположенные на ней вещи, и только таким образом, через движение этого взгляда, будет возникать какое-либо движение. Построение нашей модели в основных чертах закончено, теперь мы начинаем практикум по интерпретации геометрии Бродского в нашей модели.

Что не знал Эвклид, что, сойдя на конус,
вещь обретает не ноль, но хронос.

        В нашей геометрии это должно быть проинтерпретировано следующим образом. Предположим, что мы смотрим на вещь (или какой-либо вообще наблюдатель, атрибутируемый какому-либо процессу, происходящему с вещью, как-либо ощущает ее). Итак, мы смотрим на вещь, а потом сдвигаем взгляд к ее краю; при этом вещь становится в сечении уже и уже («сходит на конус»), потом мы пересекаем ее границу, и... продолжаем наблюдать эту вещь. Дело в том, что в нашей модели вещь есть не часть плоскости, а разбиение плоскости, и, выйдя за границу вещи, мы не выходим из самой вещи; мы только переходим из одной части вещи, называемой "материя", в другую часть этой же вещи, поименованную "хронос". Такое понимание вещи-всегда-и-везде более характерно для Бродского, чем его же наблюдение

Вещь есть пространство, вне
коего вещи нет,

предполагающее, что где-то в пространстве есть точка, где этой конкретной вещи нет. В нашей геометрии и в соответствии с другими утверждениями Бродского это следовало бы переформулировать как «вещь есть пространство, и в некоторой части этого пространства есть материя этой вещи, а вне этой части нет материи этой вещи», или, как это сделал сам Бродский,

материя конечна. Но не вещь.

        Теперь мы можем разгадать секрет пересечения параллельных линий у Бродского (точнее, показать, как это пересечение логически вытекает из нашей модели). Необходимо ввести следующее различение: то, что мы определили как вещи, является плотью и кровью нашего мира, именно его вещами, тогда как прямые, как и в реальном мире, как и в мире Бродского, суть только абстракции неограниченного движения в одном направлении. У нас нет ничего, кроме вещей, чтобы вообразить себе прямые, и мы можем говорить о них лишь постольку, поскольку они пересекают различные вещи, как взгляд в следующем отрывке:

Взгляд бы не задерживался на
пылинке, но, блуждая по стене,
он достигал бы вскорости окна;
достигнув, устремлялся бы вовне,
где нет вещей;

далее, в силу того, что мы своим сознанием способны отслеживать только конечное число вещей, то, двигаясь неограниченно вдоль прямой, мы рано или поздно придем в область, где нет материи никаких известных нам вещей.

Вообще: чем дальше, тем беспредметнее.

        В этой части плоскости одна точка логически неотличима от другой. Невозможно, например, сказать, что точка А находится внутри чего-то, а точка В вне чего-то, ибо этого чего-то здесь нет, вся материя всех вещей осталась далеко, и мы вынуждены — логически — признать, что мы не знаем и не можем узнать разницы между точками общего хроноса всех вещей (который мы для краткости будем называть просто хроносом). Поэтому для нас, наблюдателей, оперирующих категориями материи и границ вещей, хронос оказывается как бы единственной большой точкой, стоящей в конце любого движения. Когда прямая, продолженная достаточно далеко, входит в хронос, мы не можем установить, продолжается ли она дальше, поскольку больше нет вещей, через которые она могла бы проходить; в этом смысле прямая заканчивается в хроносе. И если две параллельные прямые, продолженные достаточно далеко, входят в хронос, мы не можем более различить их, и в этом смысле они встречаются. Более того, они встречаются даже если двигаться по одной прямой в одну сторону, а по другой — в противоположную, поскольку все равно каждое из этих движений заканчивается в хроносе:

Передних ног простор
Не отличит от задних.

        На примере прямых мы рассмотрели особенности динамики нашего мира. Особенно важно отметить для дальнейшего то наше наблюдение, что любое движение может совершаться только до входа в хронос, а затем оно замирает, а раз прекращается всякое движение, то и время тоже теряет свой смысл и останавливается. Так мы уточняем идею из [1]: «Конец перспективы означает здесь границы не только пространства, но и времени". Теперь мы введем в нашем мире правило, которое обобщает поведение прямых на любое движение, и позволяет нам охватить большое количество наблюдений Бродского. Наша аксиома движения такова: любое движение в пространстве и любое течение времени есть однотактный переход наблюдателя из материи в хронос ⁴. В реальном мире нам следовало бы различать две ситуации: либо вещь исчезла из нашего восприятия оттого, что она пространственно находится где-то далеко, либо она исчезла, ибо ее больше нет нигде. В нашей модели мы не делаем такого различения, реализуя идею из [1]: «По сравнению с пространством, время в поэзии Бродского играет в достаточной мере подчиненную роль; время связано с определенными пространственными характеристиками, в частности оно есть следствие перехода границы бытия». Последние слова в нашей модели получают следующее объяснение. Для каждой конкретной вещи (точнее — для материи этой вещи) сдвиг нашего взгляда с ее материи на ее хронос означает выпадение этой вещи из нашего наблюдения, ее пропажу; это исчезновение мы можем трактовать и как течение времени, и как наше перемещение по миру. В первом случае мы получаем представление об агрессивном времени, во втором — об агрессивном пространстве. Обе эти категории суть равноправные с точки зрения движущегося наблюдателя, для которого "где-то" и "когда-то" равносильны, способы мышления об уходе из материи и переходе в хронос каких-то вещей. Так, фразу

Я, как мог, обессмертил
все, что не удержал

можно понимать и так, что вещи, которые я не смог удержать, существуют и сейчас где-то, и так, что они уже не существуют; в любом случае мы теряем контроль над материей вещей, и нас отбрасывает в хронос этих вещей, и в виде своего хроноса вещи оказываются бессмертными ⁵, ибо дальнейшее движение — из хроноса куда-либо еще — не существует. Мы можем интерпретировать пропажу материи вещей в категории времени; в этом смысле

Время создано смертью,

т.е. мы измеряем время количеством исчезнувшей материи (количеством смертей, если нам угодно принять такую интерпретацию), а постоянно наблюдаемое нами наличие хроноса вещи при отсутствии ее материи свидетельствует о ее существовании:

Чем незримее вещь, тем верней,
что она когда-то существовала
на земле, и тем больше она — везде.

        С другой стороны, мы можем говорить, что материя вещей пропадает так, словно

тело, помещенное в пространство,
пространством вытесняется,

и это активное пространство (здесь хронос переименовывается в горизонт, пейзаж, простор) пожирает материю с такой же жадностью, как в другой интерпретации это делает время:

Может, вообще пропажа
тела из виду есть
со стороны пейзажа
дальнозоркости месть.

        Тем не менее, эта активность времени и пространства мнимая; один лишь наблюдатель носится над вещами, наблюдая их материю и их хронос, и при этом

глаз на полу не замечает брызг
пространства,

ибо картина мира статична.
        Так происходит в нашей модели интерпретация различных замечаний Бродского о геометрии его мира. В заключение давайте рассмотрим, вероятно, наиболее сложное явление, которое наша модель способна отразить в мире Бродского. Давайте обратим внимание на то, что "обычный наблюдатель" в стихах Бродского способен ощущать только близлежащую материю вещей:

Мне неизвестно, где я нахожусь,
что предо мной. Какой-то грязный остров,
кусты, постройки, хрюканье свиней,
заросший сад, какая-то царица,
трава да камни,

а также отмечать, без детального знания и без претензии на систематичность, застывший хронос тех вещей, от чьей материи он вдали:

Троянская война
окончена. Кто победил — не помню.

        Между тем у Бродского бывает еще и некий "парадоксальный наблюдатель", который способен именно ощущать и детально знать те вещи, материя которых находится далеко либо неизвестно где:

Тронь меня — и ты тронешь сухой репей,
сырость, присущую вечеру или полдню,
каменоломню города, ширь степей,
тех, кого нет в живых, но кого я помню.

        В рамках нашей модели мы можем проинтерпретировать эту ситуацию следующим образом. В предыдущем отрывке "я", безусловно, является наблюдателем, приводящим мир в движение, но он является не единственным свидетелем того, что происходит в мире. Существует и, так сказать, контрнаблюдатель, в данном случае — "ты", некая живая вещь нашего мира, которая, со своей стороны, наблюдает "я" как вещь. Пока материи "я" и "ты" пересекались, они наблюдали примерно одинаковое строение мира и могли оба равноправно считать именно себя наблюдателем мира. Однако теперь, после того, как "я" сдвинулось куда-то в другое место, стало ясно, кто на самом деле управляет миром: действительно, в мире "я" сохранилась способность вещей к движению и к исчезновению, а это означает, что именно "я" является тем наблюдателем, который скользит своим взглядом над вещами, наблюдая их материю, а затем их же хронос. В том числе, "я" уже не наблюдает материю "ты", но только хронос "ты". Это мы можем, как сказано выше, проинтерпретировать таким образом, что "ты" мертво. Между тем, с точки зрения "ты", "я" есть вещь, и, опять же с точки зрения "ты", "ты" раньше наблюдало материю "я", а теперь наблюдает хронос "я", и в этом смысле "я" мертво. Но ситуация несимметрична: правда состоит в том, что "ты" не было активной субстанцией в мире само по себе, а участвовало в его движении лишь постольку, поскольку его материя соприкасалась с материей "я". И теперь "ты" находится в хроносе "я" вместе с огромным количеством других вещей, с которыми "я" больше не соприкасается (как материя с материей), и они все, во-первых, более не двигаются, поскольку движение в хроносе невозможно, и, во-вторых, в силу отсутствия движения не имеет смысл геометрическое расстояние между ними, т.е. они как бы свалены все в единую кучу, соприкасаясь друг с другом случайным образом, но не взаимодействуя и не двигаясь. Таково загробное царство, куда в нашей геометрии попадают живые вещи после того, как от них отвернулся наблюдатель. Некоторые из замечаний Бродского о геометрии его мира сделаны с парадоксальной точки зрения именно этих бывших живых вещей. Например, в поэме "Холмы" «несуществующими оказываются именно те, чье существование продолжается» [1]. Наблюдатель (в данном случае — "они") переместил свой взгляд куда-то еще, и в нашем мире на его месте оказывается дыра —

чернела в зеленой ряске,
как дверь в темноту, дыра —

это именно то место, где должна была бы быть материя наблюдателя, которую мы сейчас не наблюдаем; с другой стороны, нам дан целый мир, который мы видим, но это неподвижный и неактивный мир, состоящий из тех вещей, у которых наблюдатель видит не материю, а хронос (или — с точки зрения этих вещей — которые видят не материю, а хронос наблюдателя, если рассматривать его как вещь).

Навсегда расстаемся с тобой, дружок.
Нарисуй на бумаге пустой кружок.
Это буду я: ничего внутри.
Посмотри на него, и потом сотри.

        Разберем это четверостишие согласно нашей модели. Отметим расставание и "сотри" как указания (в рамках нашей модели) на сдвижение "я" и "ты" одно относительно другого так, что они более не будут наблюдать материю друг друга, что может означать и смерть каждого из них в глазах другого. Но кто из них действительный наблюдатель, которому повинуется мир? Дыра («пустой кружок») вместо "я" и игривое предложение стереть "я", оставив себе весь остальной мир, указывают, согласно нашей модели, на то, что это злая шутка "я": "я" уходит и остается активным наблюдателем нашего мира, а дыра на месте "я" и большой мир вокруг "ты" означают, что это уже только та навсегда неподвижная часть мира, которая находится в хроносе "я".
        На этом мы закончим рассмотрение примеров из стихов Бродского в убеждении, что мы исчерпали основные геометрические мотивы его поэзии. Итак, мы построили модель геометрии мира Бродского, которая, с одной стороны, математически корректна, и, с другой стороны, позволяет адекватно интерпретировать большое количество ситуаций, описанных в его стихах.

Примечания

1 «Вместо привычных характеристик пространства-времени здесь что-то чуждое и непонятное.» [1].

[1] Лотман, Ю.М., М.Ю.Лотман. Между вещью и пустотой (Из наблюдений над поэтикой сборника Иосифа Бродского "Урания"). // Лотман, Ю.М., Избранные статьи, т.3, "Александра", Таллинн, 1993, сс. 294-307.