 |
|
|
|
|
"За сегодняшний день только в Москве 99 человек инфицированы СПИДом", - сказал Серёга, заправляя в контейнер новые пробирки.
Наконец, не отрывая глаза от профиля заспиртованной дипорофоры, она потрепала его ёжик крашенных волос и призналась:
- У нас тоже будет ребенок.
Он ничего не ответил, только грустно перевел взгляд на другой предмет. Она запустила руку к нему в штаны и стала вызывать необратимую реакцию. Реакция оказалась бурной. У контролерши подкосились ноги; за пять лет работы в Зоологическом музее такое она видела впервые.
В четырнадцать тридцать, держа его за руку, она вышла на Грановского. На углу пятого дома он оторвался от земли и в томной позе завис в воздухе.
- Не позорься, ты не Нижинский, - сказала она.
Дама, выгуливающая семейство спаниелей, шарахнулась в сторону. Собачий лай перекрыл его слова. Он что-то сказал, но разве разберешь в этом гвалте. Она ускорила шаг. В арке знакомые голуби испуганно захлопали крыльями. Во дворе, кажется, ничего не изменилось. Трава не подросла, бельё не просохло, рабочие чинят канализацию. Они подошли к подъезду. Кодовый замок! Прежде его не было. Бессмысленно тыкать кнопки. Дернула ручку двери. Как-то нервно улыбнулась, побледнев, подмигнула и лизнула Его в сережку. До Александровского сада, где она ловила его измены, рукой подать. Сзади пристраивается собачонка на спичечных ножках с большими глазами-бусинами. Принюхивается. Хозяйка с глазами собаки лупит себя ремешком по ляжкам: - Фу, фу, бяка, перестань, кому сказала, фу, кака, хай, фу, фу! - и шавка с визгом отлетает к ногам хозяйки.
В пятнадцать часов они у двери в пятьдесят первую квартиру. Она находит два проводка, соединяет их, за дверью слышится звонок в стиле хали гали. Из круглого дупла червяком выползает слуховая трубка. Голос: "Говорите сюда, дышите в сторону". Трубка с грохотом сворачивается обратно. Она пробует дверь плечом - не поддается; пристраивается всем телом, дверь падает плашмя, поднимая клубы пыли. Длинный коридор бывшей комуналки. Из правой комнаты выглядывает напуганный клоун, - "Бабочка, ты что ли?.." Поцелуй с треском прилипает к её лбу. Радостно: - "Вставай, жопа, булки приехали!" Появляется "жопа" - могучий атлет в одном переднике и сандалиях от VERSACE. Не проронив ни звука, атлет ставит дверь на место и скрывается в глубине коридора, совершая немыслимые восьмерки голым задом. Клоун открывает левую дверь - огромный холодильник. "Что будем пить?" Содержимое ничем не отличается от меню зоологического музея: настойки из змей, земноводных, рыб, червей, глистов... В глубине, покрытый инеем, сидит её спутник, обняв колени. Она захлопывает холодильник, подходит к другой двери, входит в небольшую комнату, до потолка обклеенную фото и плакатами её возлюбленного. Кровать аккуратно заправлена. На клетчатом покрывале плюшевый кенгуру. Падает на кровать, обняв игрушку. Из кармана кенгуру сыплются презервативы. Уткнулась лицом в подушку. По голове материнская рука: "Его ведь уже не вернёшь..." Она поднимает заплаканное лицо - клоун: "Я в гестапо, вернусь к утру..." Она вытирает слезы, заправляет волосы в два рыжих хвоста. Берет за лапу игрушку. Идет по коридору, по бокам двери. Двери на замках, двери с номерами, двери с табличками, двери с глазками, двери с окошками, двери с решетками... Наконец, через кухню она выходит на чёрную лестницу. Пробирается через груду хлама. Вместо лампочки на шнуре жужжащая от мух дохлая кошка. Поднимается на чердак, ей по-прежнему кажется, что она не одна.
На чердаке из старого серванта она достает выеденное молью подобие кимоно.
- Ты всегда питал слабость к китайцам, правда? - бросает она, глядя на себя в зеркало. Он прислонился к деревянному столбу. Майка стянута на шее, голый живот, руки за спиной, голова слегка на бок. Вылитый Себастьян. Только вместо стрел по телу кровоточащие язвы. Она взметнула руки, спугнула моль, в солнечном луче заиграли пылинки, перья, клочья паутины. Покорно вылизывает его раны.
Они сидят на деревянных ступеньках, смотрят старый альбом с фотографиями, которые соскальзывают со страниц и сыплются на пол. Она даже не пытается их удерживать.
- Твоя мама, школа, это Заяц, это Лера, Белка, опять школа, Гера, Суслик... этих я не знаю, это я... Шурик, Жора на роликах, в Одессе, твоя работа, какие-то хмыри, о Господи...
Фотографии как листки календаря, не задерживаются в альбоме. Она тупо смотрит на фото, где он в клинике. Худой, изнеможенный болезнью, одни глаза.
Шестнадцать часов. Покатая крыша. Отсюда город кажется не таким большим. Она раскинула руки, кажется, сейчас взлетит. Взлетает и кружится снимок, с которого он смотрит с больничной койки таким же тоскливым взглядом, как сейчас, стоя у трубы. Взявшись за руки, они идут на самый край крыши. Она почти дискантом вытягивает Ave Maria для собравшихся внизу зевак. Когда подъезжает скорая, крыша уже пуста.
Шестнадцать пятьдесят. В метро привычный голос из динамиков: "В общественном транспорте не рекомендуется общаться с посторонними людьми. Во избежании распространения смертельного вируса не приближайтесь к постороннему человеку на расстояние менее тридцати сантиметров, иначе это чревато перейти в близость. Не оставляйте детей без присмотра..." Они едут по эскалатору, их руки сцеплены. Внизу, в стакане, дежурная бабка в красной шапочке в беззубый рот сладострастно вводит банан. По безлюдной станции гоняют туда-сюда птицы. Они спускаются с перрона и по шпалам скрываются в темноте шахты.
Девятнадцать часов. Желтый вечер. Рыжий глаз светофора. Она в драном кимоно на голое тело, руки в саже, сидит на краю парапета, машет руками, зовет кого-то. Сзади - прохожие, впереди - автомобили. Подходит тень офицера, предлагает следовать за ним. Она зовет кого-то, плачет, хватает руками воздух, захлебывается как рыба на песке. Он мираж, золотой туман, желтый пепел. И только люди в белых халатах, на лицах маски. Осторожно, под руки ведут его к машине скорой помощи. Фары - две воронки направлены в неизвестность, вспыхивают.
Ещё вспышка... Он идет босиком по синему языку подиума под щёлканье фотоаппаратов. Плотно затянутый в корсет из рыжей кожи с четким рельефом брюшных мышц, за спиной крылья из серых страусиных перьев, украшенные ниточками лазурита, как вены; на бедрах шёлк, на лице улыбка, в зрачках софиты. Вспышка, ещё. Перемена костюма. Теперь это причудливый букет из шёлковых веревок, коралловых бус, перламутровых ракушек, ярко-зеленого манто и жёлтых мохнатых варежек. Он похож на большую причудливую птицу. Аплодисменты. Вспышка, другая, третья. Цветы, венки, слёзы...
Приемный покой. Чуть слышно - радиоточка, передают Шопена. Нянечка со слезящимися глазами слюнявит химический карандаш, рисует Кремлёвские звезды в детском альбоме. За спиной приоткрыта дверь с крахмальными занавесками, за ней пустая палата. Где-то у горизонта сходятся ровные ряды заправленных казённых коек. Дрожит неоновый свет. Она одна в солдатских ботинках задирает ночную рубашку выше головы...
Москва