В Госпитале учились только здоровые. То есть те, которые умели с каркасов вставать и ходить, например, с миской супа. Учились они, чаще всего, красить Фасад, а иногда и еще кой-чему. Скажем, перекладывать Крышу. Но чаще, все же, красить Фасад. Каждый день Фасад красили в новый цвет, но не всегда это хорошо получалось. Основных цветов было семь, как полос в радуге, как больных в палате, как дней в неделе. Легко было и перепутать. Случайные, те всегда ошибались. И исчезали. Кто в Казарме, кто на Плацу, а кто и на Гильотине. Госпиталь, собственно, для того и стоял на дальнем краю Пустыря, имея непрерывно меняющийся, но образцово-устрашающий вид.
В палате N лежали одни инвалиды. Nегодники. Так называл их Круглый Полковник. У каждого чего-то недоставало в наличии, какого-то члена. Хотя, если иметь в виду габариты, все больные были здоровущие парни. И члены их тоже. В суммарном количестве, верно, членов чуть не хватало, но в процентном отношении нехватки к живой массе палаты получалось немного, а к общему весу Боевого Расчета просто мало исчезающе.
И все же, к досаде Полковника, некоторое отсутствие членов в палате N у негодных бойцов порой бросалось в глаза. Тем, разумеется, у кого они были, то есть были глаза, а недоставало, может быть, чего-то другого. Как, заметим, у рядового Смирнова.
Рядовой Смирнов был Nенаглядный Nегодник. Так называл его Круглый Полковник. Количество доступных обзору приданных телу частей у него соответствовало уставу ВС. И даже имелось в избытке, в сравнении с лежащими рядовыми товарищами. Зато не было печени. То есть не так, чтобы вовсе, а, говоря по-граждански, в патологическом отношении к прочим Внутренним Органам.
Вставать с каркасов в своей палате Nегодники не могли. И даже те, кто могли, все равно не вставали. Вставать запрещалось Приказом. Должно же было иметь место хоть какое-то равнение в этой палате!.. Приказ издал, разумеется, Круглый Полковник. Тиражом отнюдь не библиографической редкости в окрестности Госпиталя-Казармы-Плаца-Гильотины. Все Приказ видели, слышали, читали и чтили. А Nегодники по утрам учили Приказа параграф Раз наизусть. И каждый отдавал себе и друг другу отчет: за Преступлением следует Наказание: Коллективная Трансплантация Членов. С этим в Госпитале шутить не любили. Хорошо, если трансплантируют зуб. Или два. Или три. Или ухо. А если... обрезанный дважды?.. Или, хуже того, сразу всем! Не дай бог... Нос-то ведь тоже один... С горбинкой пришьют и отправят в Казарму, где строевые товарищи жарят в любую погоду сапоги на Плацу. А смирный — лежи себе эдакой Гвардии Сволочью, и палец соси, если есть.
И Nегодники очень смирно лежали. Так смирно, что даже руки к головам прикладывали, когда Круглый Полковник входил. Те из них, разумеется, у которых было что к чему приложить. Или просто могли увидеть Полковника. Или услышать. Уже не каждому в палате N это было дано...
Впрочем, Круглый Полковник и сам по себе был Виртуоз Неожиданности. Так это он называл. Зайдет бывало в палату с двухметровой указкой и хрясть кого-нибудь по башке. "Равняйсь! — говорит, — Балда Ивановна. Чего жопой сел?".. Так что по части развеяния скуки все поголовье Nегодников его уважало. И, когда Полковник исчезал, до следующей своей неожиданности, начинало скучать... Ну, перекинешь картишку. Табачок затхлый соберешь из интимной щели. Проспринцуешь коленную чашечку. Все скука. Тоска. И так скучали, что время от времени начинали появляться на их телах R (искренне-красные). G (юно-зеленые). B (подавлено синие). И прочие. Пятна. У всех - разные. И каждый день - новые. Словом, как на Фасаде. И все это, если вдуматься, было не просто случайностью. Но разве с каркаса проникнешь в то, что твориться за Круглой Печатью Полковника. Не он ли впендрюжил однажды здоровым сразу 16 в квадрате оттенков?.. А общую пару брюк двум провинившимся одноногим кто выдумал? И приседали, обнявшись, как миленькие... Голова! Круглая, будто, а внутри все непросто устроено. Она же сообразила Nегодникам ведерко общего пользования. И определила порядок движения: по часовой к Караульному. Как тут не выразишь уважения?.. И выражали. Если не хором, зато от души. И Nенаглядный, крайний в палате Смирнов, выносил за гнутую ручку сосуд коллективного уважения и орошал в коридоре укромный подсыхающий ствол.
Кроме того, приходил три раза на день Nарядный. Или, попросту говоря, Официант. Действительно, бритоголовый, молоденький. В розоватых кальсонах и лиловой манишке на скользкой груди. Приносил Nеорганику в мисках. Так называли это Nегодники. Полковнику Nеорганика тоже не нравилась. Но он ее и не ел. Nегодники же, за исключением опозиционера Смирнова, совершали прием, и с удивлением находили на дне опустевшей посуды отверстия уставного калибра. Но это лишь говорило о том, что кухонный Наряд опять без отрыва от основного занятия сдавал зачет по огневой подготовке.
Понятия любви, как известно, не существует в Гарнизоном Уставе. Нигде о любви там не сказано: делай Раз, делай Два, делай Три. И Круглый Полковник не делал. Ни разу. Не любил Круглый Полковник никого в окрестности своего Гарнизона. А уж целку Смирнова Круглый Полковник не любил... ну так просто, что нет Уставного наречия выразить. Причиной тому была, разумеется, откровенная Nенаглядность Смирнова. Нехватка смирновского качества при очевидном избытке количества. С точки же зрения самого отщепенца Смирнова (коль скоро у последнего оставалась пока эта точка), Полковник просто не умел верно себя сориентировать, и представить наглядно смирновский телесный изъян. Еще сложнее было продемонстрировать его окружающим. Из безнадежно живого бойца ведь печенку не вырежешь, как из индийской коровы. Как слово из песни. Как китайца из танка. Как и в лыко не вставишь строку. Вот и Полковнику это не нравилось. Чуял он хитро замаскированный умысел. И не доверял. Особенно по утрам, на Обходе.
Да, по утрам, в час Проверки на Лазаря, когда Смирнов обнародывовал свое гнусное свойство лежа пить молоко. Всякий день, во время обхода Смирнов на глазах у Полковника в свите открывал казенную тумбу, извлекал 3-литровый Баллон и в гробовой тишине вливал в горло томно-белую жидкость. Откуда брались Баллон и в нем жидкость, Окруженный Полковник не понимал. Nегодники тоже. Даже сам Смирнов не знал наверняка. Но молчал. Не показывал вида. Или рубил топором по Уставу: "Не могъ знать, ваше’б..." И точка. Полковник бил указкой прикроватную тумбу, отбирал у Смирнова Баллон и окрашивал оставшимся белым зеленую траву за окном. Независимо от дня недели. И времени года. И злободневного цвета фасада. И надо сказать, что всем, не только Полковнику, нравилось видеть размытое белое на зелено-обманчивом. Включая осколки стекла. Смирнов недаром подозревал, что все окружающие дадаисты по матери. Или отцу. Но вслух не высказывал. Вслух Смирнов пил молоко, а Полковник и Свита измеряли палату шагами. После разрыва Баллона, это было лучше всего. На румяных щеках совокупности Полковника в Свите начинали свои проявления С-Голубые. M-Сиреневые. Y-Желтые. K-Черные. Пятна. В любых сочетаниях. И всякий раз в новых масках. Смирнов торжествовал. Ненаглядно конечно, по-своему. Глаза его щурились. А скучавшая обычно среди здоровых органов печень, журчала. Любила она это зрелище даже больше чем но-Шпу.
— Урежу в Казззарму!.. — ревел Круглый Полковник, приближая указку как Зонд. Но на публичную акцию внутрь не решался. А смирновская печень в ответ желчно ежилась и крутила всей свите с Полковником ненаглядный, но омерзительно фиолетовый Кукиш.
И вот, однажды случилось событие. Исподтишка. Глубокой Ночью. Когда все живое и полуживое спало в обозримом пространстве данного Повествования. Смирнов тоже спал. Ему снилась казарма и хохот образцовых парней. Челюсти их жрали жирную печень трески, а руки и ноги сцепились в мохнатые конечности спрута. В брюхе у спрута светился Баллон. А в Баллоне дышала густая Красная Жидкость. Смирнов захотел выпить жидкость и от жажды проснулся. С недобрым предчувствием открыл он казенную тумбу. Баллона там не было. Перевернутый, законсервированный жестяной крышкой, Баллон висел сейчас в воздухе как дорожный фонарь. А внутри стояла и улыбалась Красная Девочка. Это было задумчиво. У Смирнова даже зачесалось в паху. Он встал с каркаса, нарушая запрет. Весьма опасная штука, если учесть виртуозность Полковника. Но больному пришла в голову сонная мысль: вынуть осторожненько печень и положить под подушку, чтобы иметь алиби на случай ночного Дозора. Так он и сделал. Печень заупрямилась было, но подчинилась, бедняжка. А освобожденный Смирнов обратился к чудному объекту:
— Привет, Крошка, — не душно? — зашептал он, смелея, и запросто потянул руки к Баллону.
Красная Девочка испугалась, задрожала всем телом. Опасалась, что крышка, служащая опорой ее маленьким ножкам, откроется, и она разобьется об пол. Смирнова смущала локальная ее беззащитность.
— Не бойся, глупышка, — сказал он совсем уже бархатно, — тут безопасно, а в банке закиснешь к утру, как молочная муха.
Девочка дрогнула, забурлила и растворилась вместе с Баллоном в стене. Запахло предательством. Смирнов заметался. Ночной коридор уходил к Гильотине, уж он это знал. Но соблазн был велик. Как заговорщик, пересек он пространство палаты, тенью вышел за дверь. Спящие половицы дрожали, чутко внимая эху Казармы. От слипающихся вдали желтых стен сочились нерасчленимые звуки, за ними лишь голос Полковника пробивался и ухал: Равней! Гум! Равней!..
Девочка в Баллоне висела под потолком над головой у Смирнова. Лицо ее казалось увеличенным зумом и улыбалось. Не такая уж Дюймовочка была теперь эта девочка!
— Красивая!.. Лапочка! — шептал Смирнов, подплывая к Баллону на цыпочках, — освободимся сейчас...
Ладони его уже коснулись стекла и держали интимно поверхность, не веря, не смея довериться счастью. Уже пальцы его, опережая сознание боли, срывали запретную крышку, как вдруг Баллон приобрел опрометчиво тяжесть, скользнул вдоль ладоней Смирнова, и боингом рухнул на пол. Юркнул и сгинул сквозь половицы кроваво-хищный зверек. Смирнов закричал. Полковник держал его цепко за ухо.
— Допрыгался, умник Пророка! — хохотал он так кругло, что стены дрожали. И тянул ухо смертного к лампочке.
"Казарма, — пронзило Смирнова, — или сразу Нож Кесаря?" Напрасно апеллировал он к спящей палате: печень там, под подушкой. Цепкие пальцы Полковника уже нащупали брешь под солдатскими ребрами и заткнули комком Протокола Болезни.
"ЛЕВОЙ! ПРАВОЙ! — орал Замкомдив в здоровое ухо Пехотного, все не отпуская его. — ПРИ-НА-ПЛАЦ! ПРИ-НА-ПЛАЦ!.." И притоптывал в такт сапогом.
Сообщив подчиненному телу направление казни, Круглый Полковник направился в сторону Холодильника Морга. Рука его сжимала за горло Баллон с молоком, в котором плескалась уснувшим кальмаром смирновская печень...
