 |
|
|
|
|
* * *
В склоненьях мачт и матюгов пропитых
волненье мне и детская печаль,
от чахлых рек и замкнутых гранитов
столкнет в моря распахнутый причал.
Отход отметив проблеском ботинка,
протру латунь штаниной дорогой.
Заело в небе чайку, как пластинку
над стертой Петропавловской иглой.
* * *
В солнечный день, в закоулках
блики на стенах, дрожание стекол,
кашель дворовый, колодезно-гулкий,
в небе, очерченном чисто, лишь сокол,
медленный сокол, далекая точка
в небе предельном, с чего бы то синем.
Бабочка белая, смелая ночью,
вьется потерянно в каменной штольне,
день еще долог, сосредоточен
пьяный, забредший дорогой окольной
в угол тенистый, и медленный сокол
в небе торжественном синема-синем.
Ржавая тачка и грузчик плешивый
из подворотни грохочут с потребой,
голубь крылами хлопочет пугливо,
мальчик с авоськой кирпичного хлеба
смотрит под ноги, где кошка брезгливо
шаркает лапой о серый булыжник,
в небе ни облака, медленный сокол.
ДВОР
Обтекает кошка угол,
воробей пинг-понгом прыг,
алкоголик синегубый
ждет приятелей-ханыг.
Чинно шествует ворона
по изломам красных крыш,
черной бусиной сурово
озирая свой Париж.
Алкоголик терпеливый
звякнет тарой под крыльцом
и с постнейшей в мире миной
вдруг сморкнется молодцом.
Снова тишь, ребенок плачет,
в верхнем, мокром этаже,
а внизу собачка скачет
за собачкой в неглиже.
Занимательные вещи
наблюдаются с утра,
когда дождик сыплет вещий
в дно бездонного двора.
* * *
Дымится в небо сероватое;
как корабельная деталь
латунным золотом богатая
Адмиралтейства вертикаль.
Гардемарины полосатые
бегут на легкий променад,
и дождик льет, и вьет усатые
вдогонку снасти лейтенант.
Кораблик в небе бродит галсами,
в порту все флаги в гости к нам.
В какой далекой знойной гавани
гардемарина ждет тамтам ?
Там цепи якорные брошены,
там взмыли к сини вымпела,
там к рейду мчат в волнах восторженных
туземцев смуглые тела...
А где-то, Балтикой пронизаны,
как гарнизоны диких туч,
стоят бичи с носами сизыми
и тоже в Африку... хотят.
* * *
Е.П.
Глазел на витрину рыбного магазина,
видел крабов, звезды, пузатых рыб,
за спиной, отраженно и мимо,
мороженым гражданином,
оранжевый окунь плыл, сверкая мутью глазных глыб.
Длинная зыбь по дну панельного утра катила,
светофор открывал и закрывал ленивый глаз,
силился проснуться, пошевеливал туманным илом,
окутавшим щупальца автострад.
И путаясь в водорослях улиц, мурена вилась,
втягивалась в метрополитена лаз...
А у ближнего острова, выгнув кровью облитую спину,
позабыв про фонтанов радостный, дыхательный цирк,
раненый кит, подчиняясь наития силе,
с каждой новой и новой волной прилива
выбрасывался на изодранный морем риф.
В трюме затонувшего оборванного таксофона
металась стайка вертлявых цифр,
сирена утра в раковину протяжно трубила,
гудком перламутровым звала дельфина,
имя которому - Жизнь.
ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ
Шпиль Петропавловский - 1 штука.
Сад Летний - один.
Дворец Зимний, со всеми принадлежностями - один.
Мост Троицкий, разводной - 1 штука.
Небо серое, дождливое над ним - одно.
Река, не старая, но бывшая в употреблении - одна.
Дом на Карповке, где прожил лет двадцать, а может и двадцать два,
и соседний с гигантским брандмауэром, в два крошечных окна,
и вечер туманный на задворках Апраксина,
имеющий значение только для меня - всего по одному
и хоть чего-то было б два!
Разграбили город, сволочи...
ЛЕНИНГРАДСКИЙ ВАЛЬС
Вальсом себя обмани,
полы вскружатся плаща
и засверкают глаза
обручем из-подо лба.
Морось иль дождь, все равно.
Плоские стены домов.
Низкое небо с мостов.
Слабость туманных свистков.
Ночь и ревущий костер
отогревают асфальт.
Стужа, полночный дозор,
города синяя сталь.
Хриплые летних ночей
окна, раскрытые врозь.
Стон умирающих грез
на перекрестках речей.
Плеск умирающих снов
на перекрестке трех рек.
Вой отлученных котов
в темных колодцах сквозь грех.
Лифт, застекленный жираф,
к желтому дому прильнул,
лижет чердачный этаж,
рейс запоздалый сглотнув.
Близкие крыши и лес
кранов, антенн и крестов,
неисторжимая песнь
новокаиновых ртов.
* * *
Нет вины в этом мире, нет,
проливается слабый свет,
да, по каплям, по звездам - свет,
из стеклянного ковша.
Где-то флейта - ночной трамвай,
тишина, отдаленный лай,
как у входа, быть может, в рай,
одиноких шагов душа.
Так и ждется, на крышу, вдруг,
ступит некто, а враг или друг,
кто бы ни был - в братине рук
ночь мерцает, как старый ром.
Крыши, крыши, повсюду сон,
желтый свет за одним окном,
свет глухой, допоздна, о ком ?
Лодка-крыша плывет вверх дном.
И нежданно - глубокий вздох.
Полной ночью - глубокий вздох.
Поздний час отмеряет звон
колокольный - тяжелым до.
* * *
Под шершавой водой
отраженного дня
по царапинке ленты
танцующий кадр.
Не начало, не финиш,
а жизненный дар.
Вот кино, где по титрам,
прочтенным сперва,
не понять, что расскажет
Великий Немой.
* * *
Снова праздник.
Упитые люди.
А над ними - в гигантских фуражках.
А помимо - бегут, как букашки,
шелестят в магазинах бумажки,
и родившиеся в рубашках
полуголые елки трясут.
И несутся подарки для близких
по проспектам и улицам склизким,
скоро-скоро сервизы и миски
застучат по холодным зубам.
Скоро-скоро куранты и визги
под шампанского выстрел и брызги,
под секундные стрелку и мысли
огласят бесконечную жизнь.
А в лесу одинокие волки
на луну завывают без толку,
мелкой злобою крутит поземку,
и гоняет Яга на метелке,
как копыта, отбросивши тень.
И поэтому в городе лучше,
здесь имеются близкие души,
здесь нам музыка радует уши,
здесь мы выпьем горячего пуншу
и без сердца завалимся спать.
* * *
Бормотание ночью, глядя в окно,
толкование сонное яви и слов,
толковище совиное сонма умов,
силище неисчислимое.
Чипполино, уснувшее с кашлем в груди,
и сосед, обернувши откуда ходил,
холодильник смолкает в голодной глуши,
все лишь личное.
Как карман наизнанку, жилище в окне,
как по омуту палец следит на стекле,
как по как неприлично промолвить и мне,
так и общее.
Наизнанку чего-то за черным стеклом.
И не холодно...
и не холодно...
Петербург
К содержанию