* * *

Я тихий лирик швами наружу
И даже нарочно не нарушу
Рисунка кожных покровов,
Поэтому можно забраться в душу,
Но Глаз Упрямый и Глаз Потухший
Глядят на странника всю дорогу,
К этому будьте готовы.

* * *

Сверстники, как тихо вы росли.
Выросли — не видно от земли.

Смерть бежала, хвостиком махнула,
Убежала. Ловко обманула.

Ничего, конечно, не разбилось,
И на том спасибо, Ваша милость.

Помню детство, моду на анкеты.
Вот нашла тетрадку, где ответы.

Наклоненный влево почерк плавный
Мальчика, умершего недавно.

Лейкемия. Пил, курил, ругался.
Верил в Бога. Смерти не боялся.

— Счастлив? — Нет. — А цвет любимый? — Синий.
— Рвешься к пьедесталам? — Очень сильно.

* * *

У угольщика хрупкая рука,
Он сказочно рисует облака,

А комната его и коридор,
Где вертится табачный эгрегор,

То рушатся, то в воздухе парят.
Когда-нибудь они перегорят,

И угольщик возьмется за перо,
Пригреется у станции метро

И бережно напишет угольки,
А сверху — шоколадные ларьки

И красные, как губы упыря,
Гвоздики, замерзающие зря.

Тропинка тропинка строка Кемине
к ребенку корзинка а камни ко мне
волнуясь бежали наперегонки
вели провожали на берег Оки
Ока окаянная Кама комок
Ахайа Гаяна да там и промок
как санки без спинки как тонет ладья
уйду по тропинке непонятый я.

* * *

Вечерние продавцы
Завтрашних газет
Икс и Игрек, образцы
Для мечтателя Зет.
Вот Игнатий Игнатьевич,
Радостный продавец,
Интересно знать,
Жив ли его отец?
Жив, говорит, пока,
И отцовский ремень пристегнут,
Но дорога не коротка
И не без битых стекол,
И неизвестно, как
Все еще обернется —
Глобус, китайский флаг,
Бабочка вокруг солнца.

* * *

Зверь бежит не на ловца, а на человека,
Человек же никуда убежать не может,
Он для зверя божий храм, он для зверя Мекка,
Он когтями не скребет и костей не гложет —
Вот для зверя он какой. А на самом деле
Все совсем наоборот, он себя героем
Не считает, даже дом со зверями делит,
Тот, который некий Джек никогда не строил.

* * *

Есенин не хотел небес без лестницы,
Как будто, право слово, предлагали.
Сидеть у дома, умирать в безвестности
Поэты не любили и не лгали,
И ложь лежала тихо, танец с саблями
Ее не разбудил бы и не тронул,
А рядом небеса рубили яблони
И с громом перетряхивали кроны.
Когда она проснулась, побелевшая,
И кружку опрокинула пустую,
Никто не отозвался. Только лешие
Качали липу, лиственницу, тую
И прочие деревья этой местности,
Которой полагается прохлада.
Есенин не хотел небес без лестницы,
Но получил их. Так ему и надо.

* * *

Эта сказка не новей,
Чем ее исток:
Пешка шахматных кровей
Едет на Восток.

Никого у пешки нет
На Востоке том.
Пешка кутается в плед,
Вышитый крестом,

Пешка чудо хороша,
Шахматная кровь,
Только пешкина душа
Такова, что Гроф

Никакой не разберет,
Пешку ох как жаль,
Ходит, бедная, вперед...
Пешка, уезжай.

На Востоке пешеход
На тебя похож,
Пешеходный переход
Из змеиных кож,

Пешек носят на руках,
И они легки
На пределе счастья как
На краю доски.

Маской вообразить себя, белой костью:
через тринадцать будет, мол, тридцать семь.
Есть города, куда приезжают в гости.
Есть города, куда бегут насовсем.

Ваш из каких-то третьих. За утешеньем
ехать смешно и лень, а другой судьбы
поиски не нужны уже. Быть мишенью
стрел вдохновенья — если бы, если бы.

Если бы не беспомощность тет-а-тета —
ближе не получается. Очень жаль,
что окрылить легко, но кого-то, где-то.
Птица из рук не в руки летит, а вдаль.

Есть города, откуда никто не пишет.
Скоро очнусь, приеду, увижу вас,
есть города, куда не боятся мыши
тихо войти, где флейта играет вальс.

* * *

Нет на свете дерева такого,
Чтобы в нем не хлопали дверьми.
Дайте мне зеленую подкову,
Ярь-медянку дайте, черт возьми.

Я смешаю их со всеми вами,
И средь вас найдутся два лица,
Что срослись с рожденья головами —
Два слепых сиамских близнеца.

Я солдатик оловянных армий,
У меня на горлышке печать,
А сестренка любит куклу Барби,
А братишка любит помолчать.

Мне плевать на их существованье,
И на их игрушки наплевать,
Я веду свое повествованье,
Я веду заветную тетрадь,

И кому-то делаю я больно,
Потому что сами дураки.
Близнецы сиамские довольны,
Что у них не две, а три руки.

Я пишу в тетради тонко-тонко,
Никому показывать не след,
Завещаю, может быть, потомкам,
А они прольют на это свет,

Потому что нет такого древа,
Чтобы цепь не лязгала на нем,
Не нужна мне эта ваша дева
С черногривым сказочным конем.

Дайте мне одну его подкову,
Дайте мне какой-нибудь удел,
Или не давайте никакого,
Если я чего недоглядел.

* * *

У некой залы пять углов,
у некой гидры пять голов,
и пять аккордов или слов
для шутки плоской
найти легко, лишь океан
неслышен пятый. Мой пеан —
поэтам города Е...........а,
вчера Свердловска.

В дыханьи первого парят
сентиментальность, ум и яд,
и, стиховой стесняя ряд,
стучатся лбами.
Хорош собой и в мысли свеж.
В краю несведущих невеж
ему не по себе как пеш-
ке в кегельбане

(но это общий лейтмотив).
Второй, до слуха допустив
полифонию инвектив
и колыбельных,
живописует местный быт,
самозабвенно любит бит,
жалеет, если кто побит,
но чтит Cobain'а.

А кто там марево идей
не покидает ни на день,
кто летописец мега-дел
и гига-терры?
Не поминаю имена,
но если это не она,
то площадь города равна
объему сферы.

Себя вином не обагрить,
но вдохновенно говорить
четвертый может, и сварить
(возврат каретки)
на месте, вроде бы пустом,
обыкновенный суп с котом,
мешая кушанье прутом
из ветхой ветки.

У некой тайны две норы —
в одной вода, в другой порыв.
Смолкаю, пятого сокрыв
в долине дальней.
Поэтов, может быть, совсем
не пять, а шесть и даже семь —
да снизойдут они под сень
иных преданий.

* * *

Если я навсегда останусь одна,
будет судьба не ясна и с утра полна.
Может произойти все, что на свете есть:
можно гулять по снегу, а можно сесть
в вагон до уральского города, там найти
хороших людей, которым нет тридцати,
что и свело нас вместе. Можно поймать
одну пятиклассницу, приносить ей читать
лучшие книги, неизвестные мне,
Лена, в твои одиннадцать, ты в окне
школьном сама похожа на вольный стих.
Будешь писать стихи веселей моих,
они и сейчас уже легки на подъем.
Можно с тобой не знакомиться, о своем
думать по вечерам, приглашать гостей
и рассыпаться с ними на сто частей,
можно перевезти в школу магнитофон,
слушать то, что люблю (вот Анетта фон
Дросте-Гюльсгоф любила все-все сжигать).
Можно на все четыре страны шагать.
Слово «одна» звенящее, и оно
прекрасно, как все бездонное, но...(что — «но»?)

* * *

Ребенок изумительный тушкан немного недоверчивый но прыткий (приученный к замедленным прыжкам) косуля с фотографии-открытки. На обороте подписи вчера их было разумеется не помню ни сколько ни зачем они игра от бывших одноклассников неполный набор перечислений поздравляем праздником тебя восьмого марта ну что же ты читай же не кривляйся хочется в укрытие под парту. Уйдите ради бога так и не. сказала ну и ладно только хуже бывает от того что вы извне почти как препараторы снаружи на органах дыхания на двух на легких на дрожащих на похожих на слово я люблю тебя не вслух не про себя но это было позже. Но это был единственный барьер да первый и последний и навязчив магнитофон и лает как терьер позвольте вашу лапку в настоящем.

* * *

Снежинки мы, и ищем черный ход.
Сказали, там пересекутся драмы.
Торопимся, а старый новый год
Зовет, сильнее стискивая рамы,

И вот — увядший лестничный пролет
Уводит вниз, на дно знакомой чаши,
Где мы месили прошлогодний лед
Для новых слепков с подлинности нашей.