Так или иначе, но война закончилась, пусть даже она закончилась по формуле Троцкого - "ни войны, ни мира", где Лев Давыдович ревниво оппонирует Льву Николаевичу. Война закончилась, как юность, продолжающая тлеть под ветхой оболочкой старости.
А потом они начали возвращаться с войны.
Рядовой воздушно-десантных войск Суворов был найден повесившимся в будке киномеханика посреди военной части, дислоцированной под Петрозаводском (финляндский фронт). "Все будет хорошо", - гласила предсмертная записка, найденная на стопке коробок с кинопленкой. Подпись, дата. Вскрытие показало, что под черепной оболочкой рядового тлела опухоль, из-за чего он должен был страдать невыносимыми головными болями. В день своего самоубийства Суворов собирался демонстрировать однополчанам одноименный фильм. "Все будет хорошо". Фильм отменили.
Матрос Ушаков заперся в одном из отсеков атомной подводной лодки, базировавшейся близ Находки (японский фронт), грозя по внутреннему телефону нажать на кнопку пуска ракет с ядерными боеголовками в случае, если его попытаются схватить. Никаких требований Ушаков не выдвигал, просто сказал, что хочет немного отдохнуть. Сослуживцы матроса рассказали агенту ФСБ, что Ушаков получил письмо от своей девушки, где она уверяла его в бесконечной любви, строила планы на их счастливое совместное будущее и просила возвращаться поскорее. Ушаков не поверил ни одному ее слову, пошел и задраился. Выманить Ушакова удалось лишь на третьи сутки, обманом. Едва между стенкой и тяжелым люком образовалась крохотная щель, в которой появилась голова Ушакова, агент выстрелил и попал рядовому точно между глаз.
Рядовой внутренних войск Корнилов (партизанское соединение, надежно упрятанное в брянском лесу) перед выходом в отставку по ранению решил съездить в город, посмотреть квартиру, ордер на которую ему с почестями выдали в честь 23 февраля. Он хотел убедиться, что в квартиру можно перевозить семью. Держа перед глазами листок с адресом, Корнилов к концу дня не без труда отыскал новый девятиэтажный дом на окраине. Светилось всего два-три окна, и как ни странно, одно из освещенных окон Корнилов безошибочно вычислил как свое. Вход в подъезд был укреплен металлической дверью. Корнилов потыкал в кнопки домофона - набрал номер своей квартиры. С того конца отозвались и на недоуменные вежливые вопросы Корнилова ответили грубо - "иди в жопу, придурок, и не порть людям праздник, эту квартиру мы вчера купили". Особо не обдумывая свои действия, Корнилов достал из кейса наручники, приковал себя к ручке железной двери, а ключ забросил далеко в снег. Следствие сделало следующие выводы: Корнилов умер около четырех утра от переохлаждения. На запястье прикованной руки паталогоанатом обнаружил следы укусов и идентифицировал отпечатки зубов как принадлежащие покойному. Но мысль о том, что Корнилов пытался отгрызть себе кисть, чтобы освободиться, как-то не укладывалась в голове доктора.
Рядовые танковых войск Юденич, Маленков, а также сержант-сверхсрочник Власов задохнулись в танке во время учений. Танковая колонна форсировала Амур (китайский фронт), что-то испортилось в двигателе, и целый экипаж остался на дне реки. Потерю обнаружили лишь на следующий день...
Но война в целом закончилась. Командование сверяло списки, а в каждом списке есть последний. Последним вернулся рядовой войск специального назначения Жуков. Незадолго до своего возвращения он был обнаружен в заброшенном военном госпитале на границе с Ираном, в состоянии наркотической комы. Белый порошок, афганец по происхождению, был рассыпан вокруг лежащего на полу между койками Жукова в радиусе полутора метров, что соответствует воронке, образующейся при взрыве противопехотной мины. Рядовой был в полном обмундировании, но отчего-то босой. Врач и медсестра, обнаружившие Жукова, немедленно приступили к реанимационным мероприятиям. С Жуковым произошло приблизительно вот что.
Еще не зная о том, что он - последний, Жуков мчался на БТРе вперед на врага, уверяя себя, что возглавляет немного растянувшуюся атаку. Вода во фляге и горючее в баке закончились одновременно. Машина встала. Жуков выпустил жестянку из рук, она с пустым и бесполезным звуком ударилась об пол. Жуков откинул люк и выглянул наружу.
Мощная тяжелая машина остановилась точно там, где бодрящего желтого оттенка песок переходил в серую пыль, сухой измельченный городской мусор. Жуков закашлялся, вдохнув поднятой резким торможением горячей пыли. Пыль обожгла легкие как перец, но по вкусу скорее напоминала корицу. Сквозь лежачую пыль просматривались трещины в асфальте. Летучая пыль скрывала очертания населенного пункта.
Жуков, последний (позывные "омега"), вдруг с удушающим внутренним смехом осознал, что остановился на красный сигнал светофора. Жуков догадался, что проник в самое сердце Кавказской пустыни, в Запретную столицу.
Жуков нырнул обратно в раскаленное брюхо машины, пошарил под сиденьем, нащупал мегафон и снова высунулся в еще большую жару.
- Внимание! - выкрикнул Жуков, и услышал жуткое эхо, ударяющееся о стены домов, не затухающее, пущенное камнем в бездонный горизонтальный колодец. Так звучит человеческий голос в полной пустоте, подумал Жуков. - Внимание, - повторил он вдвое тише, - приказываю всем сдаваться. Город окружен, сопротивление бесполезно.
Земля вокруг Жукова зашевелилась, и тысячи змей, скорпионов, василисков полезли из щелей. Жуков узнал щитомордников, песчаных эф, гюрз, сразу три подвида гадюк, гремучников, полозов, медянок - полная коллекция марок из серии "Змеи моря и земли", которой когда-то завидовал весь жуковский 3-Б класс. Волнение продолжалось минут пять, потом стихло. Голос Жукова, десятикратно усиленный, напугал лишь гадов. Ни один человек, с оружием или без, не появился.
На светофоре, не менявшем сигнала, сидел стервятник. Довольно сытый на вид, что не мешало ему смотреть на Жукова алчным взглядом провидца.
- Не дождешься, - пробормотал Жуков и хотел бросить в кондора камнем. Ничего более подходящего, чем левый ботинок, Жуков не нашел. Ботинок пролетел в каком-то сантиметре от птицы. Канюк закинул голову, коротко взвыл на солнце и улетел прочь. Он вспорхнул неожиданно легко, словно птица из сна, и Жуков проследил сначала голую морщинистую голову, затем черные маховые перья на крыльях, и наконец, острый клиновидный хвост. Ноздрей Жукова коснулось зловоние, как будто коршун пытался поцеловать его.
Город был прекрасен. Зубчатые стены златокупольных кумирен, раскидистые пальмы, арыки, арки... Чайные, хинкальные, опийные, гашишные... Настоящая Аравия, описать ее не хватит и тысячи ночей. И ни одной живой души вокруг.
- Должно быть, отправились на свой паганский рамадан, - предположил Жуков.
Он попробовал еще раз включить рацию.
- Альфа, я Омега, хочу доложить обстановку, прием.
В ответ из наушников полились чарующие звуки заклинательской дудочки. Жуков и сам не заметил, как начал раскачиваться в ритме молодой кобры. Внезапные помехи вернули Жукова к реальности.
- Что за черт? - спросил Жуков рацию. Музыка тот же час смолкла.
Жуков накинул ремешок мегафона на шею, выбрался из машины и по раскаленному асфальту, обжигая босые ноги, прихрамывая на обе, устремился в тень, мнящуюся за ближайшей распахнутой дверью. Это была закусочная, и очень кстати, потому что Жуков почувствовал голод. Ни посетителей, ни хозяина, только мухи. В большой алюминиевой кастрюле Жуков нашел кошерные буддистские сосиски, слепленные из сои и будда знает какой еще ереси.
Зажмурившись, Жуков выудил одну, она была холодная и вялая, как член мертвеца. Усевшись посреди забегаловки на ковер, поджав по-турецки ноги, Жуков из маленькой хрустальной бутылочки припорошил сосиску чем-то напоминающим по виду бертолетову соль, уложил ее между двумя ломтями черствого лаваша и быстро съел. Повторил. Что ни говори, а жрать готовить неразумные хазары умеют.
С огромным наслаждением Жуков выпил бы сейчас рюмку-другую, но выпивка в Запретной столице? - нет, оставь надежду всяк.
А и ладно, в нагрудном кармане гимнастерки у Жукова было припрятано кое-что на помин души погибших товарищей. Жуков разорвал запаянный пакетик и попудрил нос. Самый обычный порошок, в отличие от "тайда" или "ариэля".
Жуков лег на спину и уставился в потолок. Солнечные пятна на потолке зашевелились - это пришел тихий ветер. Ветер принес запахи. Запах обмороженной хвои из Архангельска (место рождения), запах жареных арбузных семечек из Астрахани (средняя школа), тонкий аромат хлеба, пота, рабского мирного труда. Горюче-смазочные запахи училища из-под Рязани, где Жуков уже воин, человек в звании свободного. Стремительно жаркое лето, рыбалка, охота, грибы, ягоды, простые соображения пользы. Здесь же, в пустыне, Жуков нашел вычурную вялотекущую ядерную весну.
Здесь облака на небе и трещины на земле каждую секунду переменяют узоры и отражают их друг в друге. В здешних песнях ноты берут себе новые названия в следующем такте. Здесь апельсиновые деревья цветут огромными белыми цветами и тут же роняют на землю плоды, которые сгнивают в мгновение ока. В дешевой бутербродной едят на золоте и серебре, а мера воды идет по цене двухсот мер бензина.
Зачем это все? И куда, наконец, подевались люди?
Жуков хотел сохранить в памяти подробности гибели двух своих товарищей по экипажу, но на поверхности памяти держался лишь тонкий слой - их похороны. Жуков вытащил тела на песок. Солнце прибрало их, высушило, оставило земле лишь груду тряпья. Жуков прикрыл песчаной пирамидкой сухой остаток, но песку было мало дела до стараний Жукова, он пошел мелкой рябью, и пирамидки не стало. Очень хотелось придавить песок камнем. Может быть, написать на камне что-то простое, скорбное. ДМБ-96. Но где тут искать камни? Сердце пустыни сделано из песка. Остальные органы, Жуков боялся, что тоже. Пришлось пустить в дело правый ботинок.
Так было поначалу. Но потом, после того как Жуков еще пару раз сунул нос в пакет, под целебным воздействием порошка защитная пленка растворилась и глубины впустили его.
Когда экипаж заблудился в пустыне, первым запаниковал командир. Он обвинил во всем штурмана. Сжигая лживую карту, вырезая лживый язык штурмана, Жуков выполнял приказ командира. Но паника передалась и ему. Проворачивая штык-нож в сердце командира, Жуков действовал уже по собственному разумению. Так он остался один.
Нет, постарался Жуков сказать себе спокойно. Я не мог этого сделать.
Боль впилась в мозг, в сердце, в печень, обвилась вокруг шеи и легла на грудь змеей, злой змеей, того же подвида, что пряталась давным-давно в черепе любимого коня вещего Олега.
Жуков невероятным усилием воли заставил себя подняться, но потерял равновесие и рухнул на четвереньки. Пошатываясь и задыхаясь, он выбрался из кафе наружу, мегафон волочился за ним по земле как привязчивый зверек.
Это мираж, самый обычный мираж, заныла в голове старая лукавая дудочка заклинателя. Но закашлялась, захрипела и смокла.
Жуков поднес мегафон ко рту.
Язык не слушался Жукова, губы онемели, как после заморозки у дантиста, а Жуков всегда плохо переносил новокаин.
- Альфа, - произнес Жуков нечленораздельным шепотом, оглушающим змей и скорпионов, - говорит Омега конец связи повторяю конец связи конец
У доктора было доброе лицо, полностью, впрочем, скрытое под маской и очками.
- Мне кажется, он возвращается, - голос доктора был сиплым от усталости, руки после открытого массажа сердца - по локоть в крови. - Я уверен, мы вернули его.
Зуммер электрокардиограммы из режима "занято" перешел к серии помех, и стал наконец сигналом свободной линии.
Доктор мыл руки. Сестра беззвучно плакала.
