* * *

Ночью никакой
где-то под Москвой
падает на снег
пьяный человек.

Падает и спит.
Бог его хранит.
Снятся ему сны
страшной белизны.

Слезы льет метель.
Гаснут города.
Голубая ель.
Красная звезда.

* * *

Как грустна она, наша Россия,
так грустна, что пером описать
разве тем, что у Гоголя-Вия,
подними ему веки опять, -
пусть посмотрит и пусть насладится -
я люблю его - слезы прольет...

Обезумевшая волчица
все никак одного не найдет:
все на месте, а маленький самый
заигрался и где-то пропал,
и окрестными бродит лесами,
материнское сердце украл.

Без вины виноватые люди
и присяжных всегда некомплект.
Голова Иоанна на блюде
и большой лебединый балет.

А внизу, в глубине партера,
две холодные точки горят:
"Вот вы думаете: премьера.
А я вечность гляжу подряд."

* * *

Относительно смерти - мы живы.
относительно жизни - да нет.
Вот идет человечек плешивый,
я уверен, что это - поэт.

У него и походка поэта:
вот споткнулся, едва не упал.
Я боюсь, его песенка спета.
А зачем он ее написал?

* * *

Задумайся, как этот лес задумчив,
По краю поля дымно-голубого.
День догорает, не согрев, измучив,
Как на руках, на ветках у больного,
Больного леса. Осень, первый холод,
Тепло уходит как бы неба мимо,
Как будто воздух надвое расколот:
Немного пепла и немного дыма.
Все кажется, что жизни половина,
И будет ровно столько, сколько было.
И там же, но не поле, а равнина.
И так же, но не грустно, а уныло.

* * *

Который час? - не спрашивай меня,
прохожий осторожный, не отвечу.
Фонарного фанерного огня
пустая площадь, и заря навстречу.

Случайно, неосознанно сошлись
и разойдемся по своим свободам,
которые то выходом, то входом
нам кажутся, то - переулком вниз.

* * *

Нет места на земле.
Но нет его и вне
материй, ноосфер
и протчих всех химер.
Вот истина моя.
Бери ее, храни,
храни от воронья,
а сохранишь - верни.
Верни ее не мне -
меня и след простыл.
Прости меня, простил?
Нет места на земле.

* * *

Время плавится, формы меняя,
неизвестно, какая нас ждет, -
может, та же, а может, иная...
Место голое - ветер поет,
дождь звучит, наполняя собою
все зиянья и паузы все.
И солдатик, дожив до отбоя,
улыбается жизни во сне.
Он уже никогда не проснется:
и подъем, и зарядку проспит.
Время плавится, ветер поется,
дождь звучит, и звучит, и звучит...
И стоит в голове его гулкой
сине-звездная ночи стена,
вдоль которой вечерней прогулкой
вел его перед сном старшина.

* * *

Осенний ранний снег лежит
на каменном песке.
Земля висит на волоске,
и море чуть дрожит.

Скользнула чайка над водой,
взошла, и с высоты
снижается, пошла дугой -
О, не коснись воды!

* * *

Солнца божий одуванчик,
приземляются лучата.
Самый юный барабанщик
палочками бьет: та-та-та.

На линейке по линейке
пионеры, пионерки.
И директор старой школы
лысоватый и веселый.

Я стою, наверно, с краю
и еще не презираю
никого на целом свете:
я - ребенок, рядом - дети.

* * *

Он вышел на берег из мертвой реки,
и дважды в нее не войти.
Как звезды на небе горят маяки,
и ночь у него на пути.
Однажды рожденный - навеки живой,
и дважды в нее не войти,
но шелест тех волн у него за спиной,
особенно в половодье, весной,
и плески тех волн в груди.

* * *

Посмотри на мир с улыбкой.
Посмотревши, отвернись.
И сочти его - ошибкой,
Птицей, севшей на карниз
Домика улитки сонной,
Задержавшейся на миг
На поверхности наклонной
Глаз улыбчивых твоих.

* * *

Природа женская природа.
А может быть, и нет другой?
А от мужского от народа
останется лишь икс прямой,

как этот столп Александрийский,
вздымающийся над Невой.
И остальные обелиски
какой по счету Мировой?

* * *

В сердце смерти, как в центре взрыва,
в эпицентре, растет олива,
и недвижны ее листы,
как когда-то любила ты.

И пусть нету тебя на свете,
и от нас не родились дети...

Это все, что сказать могу
я, которому мир в долгу.
Платежом он не будет красен,
потому что и так прекрасен.

* * *

Война окончена, солдат,
сложи свой меч тупой,
иди туда, куда глядят
глаза, иди домой

дорогой Аппиевой в Рим,
обрадуешь жену,
что цел пришел и невредим,
расскажешь про войну,

получишь пенсию, тобой
гордиться будет сын,
подаришь меч ему тупой, -
пусть рубит лопухи.

* * *

Забудь о том, забудь об этом,
забудь о том, что был поэтом,
но то, что мог поэтом быть, -
вот это точно не забыть.

И сожаление как камень
лежит во глубине души,
и то, что называют пламень,
ни переждать ни потушить.

* * *

А что мы им ответим?
что днем одним живем?
что ночью спим, как дети,
и плачем перед сном?

Бог видит наши души,
как отраженный свет,
а больше и не нужно,
а большего и нет.

Так ангел, пожелтевший
от жизни золотой,
отзывчивей, утешней,
чем он же молодой.

Тогда он гордо реял
и молнией сверкал,
отзывчивей, добрее,
внимательнее стал.

И слушатель отважный
вперяется во тьму,
и ангелы однажды
ответствуют ему.

* * *

Ведь им даже в аду не гореть...
Представляешь, у них по-другому:
Что для нас одинокая смерть,
То для них - возвращение к дому.

И не то чтоб на каждом углу,
Но для жизни достаточно часто
Я встречал эту сволочь в миру
И раскланивался несчастно.

* * *

В недальние прогулки за крайнюю черту
безмыслые писульки особенно черчу. -

Значенье их ничтожно и, видимо, темно,
внимать им невозможно, не нужно, не дано.

Зима остроконечна, заснеженный пустырь,
и линия пунктирна, и линии пунктир.

А чем мотив навеян, и что там, в стороне, -
сказать я не умею, или сказать не мне. -

Нет выбора, есть тяга на голос-голосок,
и трудится трудяга, и капает песок...

* * *

Она восходит из глубин,
низин, где стелется туман
забвения, багровый дым
беспамятства клубится там...

Что есть "она", и где есть "там"?
Практически нам все известно:
и время действия и место,
и все расселись по скамьям.

В основе пьесы миф знакомый,
в котором зрители как дома.
Хотя для них какой он миф? -
для них он - жизнь в тени олив,

где два-три бога и герои,
вернувшиеся из-под Трои,
да жены, что дождались их,
геройских мальчиков своих.

Театр маленький: на двести,
от силы, человеко-мест,
а столько и живет в предместье,
и столько же еще окрест. -

Имеется в виду - свободных
гражданок милых и граждан,
а не рабов полуголодных
и не клейменых каторжан.

Актеры местные: их зритель
распознаёт по голосам.
И только хора предводитель -
приезжий, это автор сам.

Наверно, обкатать приехал,
устроить, так сказать, прогон
перед афинскою премьерой, -
старается из кожи вон!

Горит в светильниках на сцене
живой огонь, от ветерка
актеров вздрагивают тени,
играют, и у них - игра...

Под юной греческой луною,
при первых блестках в вышине
мне кажется, она - со мною,
я чувствую, она - во мне.

Священные театра камни.
Порыв! - амфитеатр встал,
не руки простирая - длани,
и плакал, и рукоплескал.

* * *

Таланта не дал Бог,
а сам он взять не мог,
он щепетилен был
и жил по мере сил.

Подумаем о нем
обычным серым днем
и скучно станет нам,
как скучен был он сам.

Но Бог его простил
в обычной из могил,
где он лежит поднесь,
не выдаваясь, весь.