Только обыватели любят думать, что путешествия не раскрывают уже никаких тайн. На самом деле, горный ветер так же будоражит кровь, как и прежде, и погибнуть, идя на благородный риск, всегда было законом человеческой чести.

        Он прибалт. По отцу и рождению. Мой сын подружился с ним в армии. Оба попали в железнодорожные войска, где прибалт, студент столичного вуза, прибился к москвичам.
        В ту весну отменили "военную кафедру", и моего сына забрили на втором курсе, а прибалт загремел с четвёртого. "Войну" (кафедру) восстановили осенью, да ведь закон, что дышло, не имеет обратной силы, как речка - заднего хода...
        Служили в транссибирском узловом тупике, и прибалтова мама навещала своего железнодорожника. Проездом останавливалась у нас. Tete на tete прояснилось, что она многодетная (у прибалта - четыре сестры) и русская: аккурат из того самого транссибирского захолустья.
        Перед войной, в середине века, туда выслали прибалтова деда с семейством и поселили у будущей прибалтовой мамы - тогда маленькой девочки, которая в свой срок вышла замуж за прибалтова сына.
        Дед воевал в Прибалтийской дивизии на Прибалтийском фронте, чем заслужил возвращение на родину, но чуть ли не каждый год снаряжался в далёкий край. Регулярно таскал за собой сына - будущего прибалтова папу.
        Но пока мужики вкушали транссибирские радости, утешаясь лососёвою рыбкой-пеструшкой, скончалась прибалтова бабка. И отец с сыном не поспели на похороны.
        В Сибирь больше не трогались. Дедушка умер в тоске по рыбалке. Прибалтов папа нанялся на промысловый сейнер (сулили отсрочку от призыва), толкуя на стоянках, во всех припортовых забегаловках, какая расчудесная живность плещется в транссибирских ручьях. Заочно учился в Рыбном, на ихтиолога. Меж ним и прибалтовой мамой завязалась переписка.
        В тайных мечтах спланировал папа осесть в ссыльной рубленой пятистенке, искусственно размножая уникальный лососий род, но после свадьбы прибалтова мама внезапно, как транссибирский снег, перебазировалась на Запад. Сходу оседлала мужа - перевела на оседлое положение, бойко овладев местным наречием, которое дома, в узловом тупике, осваивала теоретически, по древнему подклеенному букварю, депортированному разом с прибалтами.
        Бывший кочевник и грядущий рыбовод - прибалтов папа сделался церковным старостой, потому что прибалтова мама истово приняла лютеранство, доподлинно обнаружив в своей родословной угро-финские корни.
        Армейские будни пугали её не шибко. Куда пуще опасалась дерзких таёжных девчонок, которым только бы упорхнуть из родного гнезда. А обкрутить, захомутать москвича, - стращала меня с женой, - прямо отвал башки, высший кайф! По-ихнему, гы и ку!
        - Уж я-то, - смеялась, - знаю!
        Но ребёнок с прибалтом остались вольными, не окольцованными пташками, - взгромоздились на прежние институтские жёрдочки.
        Мой сын свёл друга-однополчанина с подругою-одноклассницей. И как ни препятствовала прибалтова мама, они поженились. Невестка - столичная, богатая. В прибалтийскую веру не перетянешь...
        Тесть пристроил прибалта на совместное предприятие. Купили квартиру, машину, строили загородный коттедж... По весне, не упреждая и не обмолвившись, прибалт урывал неделю на добычу лососёвой пеструшки. Летом, одуревши от женина протестующего визга, доставлял семью на прибалтийскую родину.
        Мать прибалта, счастливая бабушка, долбила с внучкой местный язык, наставляла в молитве и церковном пении. Льняная светлоглазая девочка играла в куклы с младшими тётками, без натуги выговаривая слова, которые мы, при полном нашем старании, не в силах произнести.
        Прибалты - отец и сын - коротали вечер за рыбацкой настойкой "Zveinieks", заедая домашней "кручёнкой" - вяленой на газу (свежей, весеннего посола) пестрянкой-пеструшкой. Изредка заглядывал пастор, неизменно одобряя транссибирскую снедь.
        По случаю очередной дембельской годовщины мой сын собирал военных железнодорожников. Кто-то из славных бойцов подвизался охранником в ночном клубе и божился организовать классную встречу, обеспечивши, на высоком уровне, скидку и безопасность.
        - Нет уж! - возмутилась прибалтова жена. - Я сама стриптиз покажу. Бесплатно... И насчёт безопасного секса проконсультирую.
        Night-club "Империя" - на секретном (в прошлом) оздоровительном полигоне. Сосновая роща с оранжереями, проточное озеро с целебным ключом, спортивные упражнения перед сауной...
        - Упражнения? - И прибалтова жена мигом скинула джинсы. - А ну, ко мне! - Схватила дочкин мяч-поплавок, еле протиснувши меж ногами. - Бери!
        Мой сын взял.
        - Ближе вставай, ближе! Не стесняйся, блин!.. Передавай через верх! - И снова согнулась с мячом, раскорячась и вздыбившись. - Привыкай, тренируйся!.. У них там маечки до пупа!
        - Да ладно тебе... - бормотал сын.
        - Чего ладно? - вскипела прибалтова жена. - Мне с тобою не спать... А чужой бабой, знаешь, как пахнет... - И заорала: - Отвернись, блин! Не на физкультуре!
        Вздряпалась в джинсы, а сын отпасовал прибалту огромный цветной поплавок.
        - Ладно, - вздохнул, - на мой ответ...
        - Да подотрись, блин, своим ответом!
        Сговорились так: в два часа ночи, и ни минутой позже, чтоб были здесь! Оба!..
        И сгибая руку в древнем приветствии, мой обязательный сын тараторил: "Я, юный пионер, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь...", - дескать, доставит прибалта в целости и сохранности. Живым или мёртвым. Точно в назначенный срок.
        И где-то в четверть второго поволок к машине. Неудобно, блин, мы ж обещали... Прочие железнодорожные бойцы внимали спортивному ретро-шлягеру:

Я - футболистка,
В футбол играю,
Свои ворота
Я защищаю...

        Задорная девичья пантомима подтанцовывала на подиуме, изображая подробности:

Но, ах, напрасно
Я ножки сжала -
Мяч пролетел,
Я проиграла!

        На стоянке какие-то парни нудно канючили развезти по домам и дамам. Мой обязательный сын извинился: очень спешим, почти что, блин, опоздали... Парни пьяно таращились, обещая расплатиться вдвойне.
        - Да хоть впятеро! - усмехнулся прибалт. - Вас и без того развезло... - И получил удар, как не слишком грамотно фиксирует протокол, в левую межреберную полость по сердечной сумке.
        Гремел ретро-шлягер. Боец-охранник, находясь на работе, вливался в могучее железнодорожное братство и подтягивал всей душой:

Любимый мальчик,
Забей мне мячик!
Не жить без гола,
Как без футбола!

        Прибалт хрипел на родном языке.
        - У-у, блин, американец... - И парни припустились в разные стороны.
        На похороны приехала прибалтова мама с прибалтовым папой и четырьмя дочками. В запаянном солдатском гробу, завитой, подрумяненный и напудренный, сын и брат походил на девочку - льняную и светлоглазую. Прибалтова мать плакала по-транссибирски:
        - Рано ты ушёл от нас, цветок наш лазоревый, и оставил в нашем сердце жаль... - Обнимала тихую, точно оглохшую, внучку. - Ненаглядная моя... хочешь к бабушке?
        - Нет уж! - сказала прибалтова жена. - Вам и своих довольно... Ну, был бы хоть мальчик... А девка всё равно сменит фамилию. - И увела бессловесную дочь.
        Нынче льняная и светлоокая оформила двойное гражданство. Обитает за рубежом, в закрытом английском пансионе. И освоила, кажется, пять языков.
        Прибалтова мама, поручивши семейство прибалтову папе, прошла в Прибалтийский сейм. Она - вице-спикер. Представляет в парламенте ППП - Прибалтийскую Патриотическую Партию. Ярый борец за чистоту местного языка. Её произношение и словоупотребление признано образцовым.
        Мой обязательный сын женился на прибалтовой вдове. У нас - разнополые близняшки: внук и внучка.
        Прибалт лежит в прибалтийской сырой местности, на ухоженном лютеранском кладбище. Участок восьмой, аллея третья. Невдалеке - русскою буквой Г - свежеокрашенный поливальный кран... Финская гранитная глыба и краткая, травленная под золото, надпись:

        Моя нынешняя невестка говорит, что Страутнек по-нашему - человек, живущий над ручьём.

        Моя внучка побывала на кладбище.
        - Что, Маша, - испугался я, - кто-нибудь умер?
        - Ой, дедушка! Ты не поверишь: там все мёртвые!

        Жил-был Отличник. Родился таким или же воспитался, - Бог весть. Однако в обременении, едва прекратились месячные, пузатая мама не подпускала супруга, опасаясь повредить наследнику-эмбриону. Да и после, когда понесла, сильно урезала личную жизнь, выкармливая младенца грудным молоком чуть ли не до полутора лет.
        Отец загулял и отбился, развлекаясь как врач с весёлыми медсестричками из добровольного оздоровительного общества "Секс против стресса", сводя постельные упражнения к производственной гимнастике. Пропадал в клинике и на кафедре, безотказно дежурил по ночам, подменяя коллег в праздники и выходные.
        Мама, напротив, оставила службу, подрабатывая исключительно на дому. Не отдала сына в ясли, ни в детский сад, и провожала в школу до четвёртого или пятого класса. Родители формально не разводились, успешно имитируя дружеские, вполне семейные отношения. А разошлись как бы фиктивно, чтоб не терять дедушко-бабушкину квартиру.
        Отличник ничего не заметил. Нежилая атмосфера - воздух, которым нельзя дышать, - отсутствие скандалов, ссор, споров... Но Отличнику очень даже дышалось! Легко, глубоко, свободно! Прямо озон! Никакого кислородного голодания!
        Семейные стычки - обновление любви. А на "нет" и суда нет. Коли обновлять нечего... И Отличник вывел из опыта, что мужчина живёт для карьеры, а женщина - чтоб хлопотать по хозяйству.
        Отец стал со временем академиком или членкором. Мама - никем, зато выбрала сыну профессию и жену.
        Пошёл в общем-то по стопам отца, вернее - помчался и поскакал семимильными шагами, обутый от Бога в сапоги-скороходы, пришпоренный генетикой, мимо житейских соблазнов, точно заколдованный и заворожённый медико-, скажем, биологическими проблемами. Больше - не в пример отцу - биологическими. Тот - скорее практик, практикующий врач.
        А жена - соседская девочка. Из обветшалой кирпичной башни наискосок. Бегали в одну школу. Только Отличник в старшие классы, а будущая жена - в младшие. И когда познакомились, неотвязно свербило: где-то видел... Мать намекнула, что девочка нуждается в защите и покровительстве: в семье нелады, пристаёт отчим, утесняет младшая единоутробная сестра...
        Жена дневала (до свадьбы) и ночевала (после). Где-то видел... - терзался Отличник в бракосочетательном Дворце, и в Храме пред алтарём, и на супружеском ложе, отогреваясь живым теплом. Но засыпал мгновенно. А жена крутилась полночи.
        Утром ворочался он. Жена посапывала глубоко и ровно, разрумянившись, будто с мороза. Жалко будить... Где-то видел...
        Квартира маленькая, блочно-совмещённая. Дом под снос - выселяется, расселяется... И словно выполнив свою функцию (по крайней мере, в нашем рассказе), мать Отличника умирает.
        Впрочем, можно и сохранить жизнь, переместив сына с женой и бывшего мужа, медицинского академика, в безграничные заокеанские пространства. Ибо все мы сейчас (шутка медицинского академика) - дети капитана Гранта. Но французы с шотландцами (Жюль Верн с капитаном) тут ни при чём, а grant по-заморски дарение, дотация, субсидия, стипендия... Такой, понимаешь, медико-биологический учёный юмор. А коли вам невдомёк, - ваше счастье.
        Отец с сыном схлопотали по гранту. Где-то на той стороне земли, на стыке Аризоны с Аляской, соорудили (надули) некий огромный шаровидный пузырь с искусственным климатом, флорой и фауной, - направленно смоделировали жизнь для наблюдения и научных прогнозов. Вот там наш Отличник был точно в своей тарелке.
        А мама умерла. Отец расписался (обвенчался) с молодою свояченицей, отчего они с сыном сделались свояками как женатые на сёстрах. Отцова жена - младшая, от покойного отчима, единоутробная притеснительница. И сразу же родила, так что супруга постоянно таскала Отличника в гости. .
        Образовалась как бы новая общая семья. Мужчины погружались в науку, женщины носились с младенцем. Жена Отличника багровела и трепетала. Глаза горели... Где-то я видел...
        - Послушай, - сказал отец, - что-то она похудела...
        - Разве? - Отличник пожал плечами. - А ну как юстировать лазером через гранометрию...
        - Проще интерферировать непосредственно спектрономом, - рассудил отец задумчиво и с запинкой. - Давай-ка я осмотрю...
        - Нет, спектограмма не доказательство! - возразил Отличник.
        Жена висла у него на руке, тёрлась плечом, смеялась, как девочка, и заглядывала в лицо... Где-то я видел... И снова перемещался, отрабатывая заокеанский грант, в шаровидный надутый пузырь на стыке Аляски и Аризонщины. В искусственную флору и фауну. Под искусственное небо с искусственною грозою и снегом...
        Жену положили в клинику, и отец-свояк, тайком от своей супруги, младшей сестры, которая опять ходила тяжёлая с родовыми веснушками на бледном счастливом лице, - отец-свояк растолковал свояку-сыну, что приключилось.
        - Только не надо, - предупредил, - ничего говорить. А то, упаси Бог, узнает моя...
        Жена обреталась в отдельном боксе, подключённая к приборам и агрегатам. Каждые полчаса, по электронной команде, надувался толстый резиновый жгут, измеряя давление. Air-condition то шелестел, как листва, то стрекотал, как зелёное насекомое.
        Окружающая стерильность убаюкивала Отличника, точно родная искусственная полусфера. Быть может, и правда, что мы счастливы в материнской утробе и, вылупляясь на свет, слава Богу, вперёд головкой, дико орём от страха. Жизнь напролёт ищем "тёплое местечко" - даровой кров с непрерывным питанием...
        Жена смотрела по телевизору эротическую рекламу. Где-то на стыке Аляски и Аризонщины заезжал на мойку роскошный лимузин. Весёлые девушки обступали его. Хохоча, включали шипучую мощную струю и расплющивали свои юные прелести на лобовом, ветровом, заднем стекле, действуя раздвоенными округлостями, будто щёткой. Белая пена клубилась и клокотала, как сперма.
        - Вёдра расплёснутых сперматозоидов, - улыбнулась жена.
        - Что? - не понял Отличник.
        - Так рассказывает поэт про междоусобную войну...
        Лежала тихая, в одеяле под горлышко. Стеснялась птичьего усохшего тельца. А лицо раскраснелось. И глаза светятся... Где-то я видел...
        - В школе, - улыбалась жена. - В школе ходила за тобой с третьего класса. Сперва пряталась, потом перестала... ты всё равно не оглядывался... Как увижу, так и пойду...
        И он вспомнил их первую ночь, когда пытался расстегнуть какие-то женские хитрости, а жена вдруг уткнулась в плечо, клюнувши носом в ключицу, и зашептала почему-то на вы:
        - Не надо, я сама... Вы только меня полюбите...
        "Господи! - подумал Отличник. - Что я наделал..."

Послесловие апостола Павла

        Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я - ничто.

        - Доктор, дайте что-нибудь против беременности!
        - Стакан холодной воды.
        - Как? До или после?
        - Вместо.

        Мой названный дед - старый большевик. В канонической истории поминается редко, а в легендарной - завяз по уши..
        Байка вроде такая: будто бы деньги, выданные для нелегальной работы, прогулял в парижском борделе. Хотели ославить и засудить, но Ленин взял его на поруки. Дескать, зов плоти, не одолел природу, у каждого - свой темперамент... Зато в философских вопросах крепко стоит на ногах! Никогда не скатится в меньшевистское болото!
        После революции занимал дед высокие должности и женился на моей бабке - втрое моложе. Ему - 51, ей - 17. То ли графской, то ли княжеской крови. Семью выжгли дотла - в буквальном смысле - от грудничков до вековой приживалки, помнившей Пушкина. И дед (тоже буквально) спас бабушку.
        Детей у них не было, а был персональный шофёр, которого бабка ужасно боялась, - умоляла нанять другого. Да как? Шофёр-то из органов. Приставлен с охранной целью. Без причины не выгонишь...
        И кого пришлют? Этот молчун - отличный механик. Слава Богу, рабоче-крестьянского корня - ни бум-бум по-французски. Хоть словцом перекинешься...
        И всё шло, как есть. Бабушка плакала, дедушка утешал...
        А шофёр кипел страстью. Накатал бумагу, по которой деда арестовали, и он, дед, чистосердечно покаялся: двурушник, предатель, шпион, извращенец, насильник... Лишь бы не тронули бабушку!
        Её и не тронули. Даже квартиру не отобрали. В порядке уплотнения подселили бдительного шофёра. Через год они оформили брак.
        Бабушка ненавидела нового мужа и молила об одном: лишь бы не тяжелеть! В церковь, по робости, не ходила. Как в языческие времена, обращалась к солнцу и тучам, луне и звёздам, грому и молнии. Чтобы небесный жар иссушил лоно! Чтобы небесный огонь поразил чресла! Чтобы небесный лёд сковал чрево!
        В положенный срок родила мою маму, которую не терпела... Да и в чём-то мольбы подействовали: молока у бабушки не было.
        Природный дедушка всё делал сам: стирал, купал, пеленал, кормил из бутылочки. Шла война, и он держался за "бронь" - возил высокое начальство, настроенное избавиться от соглядатая, но тайное ведомство обороняло сотрудников. Нет, трусом не был! Поймал каких-то лазутчиков, сигналивших немцам, куда бомбить. Был ранен...
        Единственное, в чём упёрся, - заставил жену учить дочку французскому.
        Девочка (моя мама) быстро и бойко залопотала. На местном наречии с ней никто не беседовал: отец - по немногословию, мать - та и не глядела в её сторону. А тут что-то сдвинулось. И наладилось.
        Шофёр не вникал во французскую болтовню. Мать и дочь читали общие книги, ходили в театры и на концерты, обваривали мясо в красном вине, и картавое иноземное "r" ворковало и рокотало - то вороний грай, то курлыканье и мурлыканье...
        Мама поступила в ИнЯз, а потом - в престижное внешнеторговое учреждение, где её отец (мой природный дедушка) по-прежнему развозил начальство. Как ни тянули, не трогался на верха. До самой смерти оставался лучшим специалистом по иномаркам. Да и в тайном ведомстве прочно числился в нижних чинах.
        Похоже, по его наущению (бабушка не посмела), названного, неприродного деда - твердокаменного большевика - реабилитировали. Случился, якобы фиктивный (и разом весьма эффективный), развод. Бабушке назначили пенсию и предоставили малогабаритную однокомнатную квартиру, а моей маме отвалили единовременное пособие. Жила она (моя мама) с отцом, который кухарил; мама готовила бабушке.
        Приставленный к деду внешнеторговый начальник раньше служил во Франции и привык к тамошнему языку. Ну и сошлись с моей мамой. Хохоча, распевали французский куплет:

Мы с тобою - торгаши,
Оттянулись от души!

        Жена начальника, старая и хворая, выставила условие: уйдёт без скандала, если будет ребёнок. Мама с начальником ездили на Лазурный берег и консультировались в зарубежной клинике - всё в норме... А детей не было.
        Мама отпросилась в отпуск по семейным обстоятельствам, которые (обстоятельства) нашептала ей бабушка - перед смертью и по-французски. Что давним своим заклятием накликала беду, и теперь, если кто пособит, - только Всевышний. А молиться надобно разом с начальником:

        Услышь нас, Всемогущий Боже! Призри, Милосердный, на рабов Твоих, союзом супружеским соединенных! Да будет нам милость Твоя, да будем плодовиты и да увидим сыны сынов своих даже до третьего и четвёртого рода...

        - Но мы не расписаны! - испугалась мама.
        Дед жаловался, что совсем плох, и настоял посетить деревню, малую родину. Там слёг, и мама ухаживала за ним более полугода. Схоронила, по завещанию, на сельском погосте и вернулась со мной.
        Начальник, по уговору, тут же покинул жену. Они развелись и разъехались. Была скромная свадьба. Меня, как положено, "привенчали".
        И вот никого уже нет. Владею обширным наследством. Сторожу три пустые квартиры, заглядывая в почтовый ящик. Не завалялось ли письмецо с малой родины?..
        Корявые деревенские каракули сообщают, что тогда-то и по такой-то причине, склонившись на дедовы посулы, сладкие пряники и угрозы, некая женщина уступила маме своё дитя. И ничего не хочет - никаких пампушек с ватрушками. Просто обязана открыть правду.
        И я, наконец, узнаю, что моя мама - не моя мама, и начальник - не мой отец, и бабка - не моя, и оба дедули... Я никто и ничто, новая страница. Tabula rasa, говорили древние. Чистая доска. А если точнее, выскобленная. Ничего ещё не написано. Всё впереди... Свобода, свобода!