 |
|
|
|
|
| "Митин Журнал", выходящий с 1985 года в Ленинграде и Санкт-Петербурге под редакцией поэта, переводчика и журналиста Дмитрия Волчека, представляет маленькую поэтическую антологию, составленную из стихотворений, опубликованных в журнале в последние годы. Дата в конце каждого стихотворения означает дату публикации в МЖ. "Митин Журнал" желает вам счастья.
Секретарь редакции |
ПОКОЙ В СЕРЕДИНЕ ЛЕТА
Или вот что: оно
щекочет закрытые веки снаружи,
как темный бриллиант в пустом июле. Никто
не войдет в него - и ты,
всякий смертный, ступаешь в коленья сохнущих глин,
когда мрачный хмель обнажается рядом,
старое солнце. Вдвойне
щадит всех неизвестность,
чьих лапающих чар пробил час
над вечереющей земью. Дом,
окруженный чистым зиянием, - под шершавой пятой
нарывает настороженный прах.
Мамонт-мир, и так странно,
словно мы проделали путь к могилам хиппи в Непале.
Кусок обеденного стола
скован своим отражением в гостином зеркале, но
дивишься другому тлению - тоже
не отпустит, и даришь без скидок:
любой конец в любом месте.
1996
Из цикла "РАЗГОВОРЫ"
Бози, ты знаешь, что в морях каждая актриса борется за свой наряд,
каждая акула бьется за свою сеть.
Бози, ты всегда лелеял свою смерть.
На узких улицах Белфасго есть булавка тонкая, есть миндаль и
есть нищая спившаяся балерина.
Она забьется в угол и запоет:
"Сладкий Гамлет садится в сахарный самолет, у которого крыло, как в сказочке из пастилы.
Летит датский принц и падает на Кавказ, на песочные горы Махачкалы". (фр.)
Бози, лордом быть нелегко.
Нужно каждый палец беречь, не доверяя руке,
помнить о золотом руднике,
не останавливать взгляда на красивом моряке.
Бози, песенка у нас одна, прилипшая к небу желатиновой капелькой клея.
Помнишь, всплывала со дна, как стрекоза раздавленная Саломея.
1995
Ты, праведник, резче щегла
гнетешь глагол. Твоя фольга,
фольга - игольная блажь для ока,
твоя фольга, твой гнев, твое отчаяние
и раненый граненый архангел!
Ты машешь - то кисточкой, то смертью.
Как угадать, где кактус, где фикус?
Резче щегла ты кормишь лошадь
наглым клювом ей в ноздри.
Тысяча дьяволов рвется в мир,
рвя внутренность трюмо.
Взрежь, праведник, картонную лошадь,
глянь - не разлетелась ли во все стороны морда?
Так канарейка стучит в застекленное ржание
хрястнувшей пополам лошади. Мертвая!
1991
СТИХОТВОРЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
я стал художником
чтобы краски купить
я стал художником
чтобы холсты на подрамник натянуть
я стал художником
чтобы чтобы чтобы
чтобы чтобы чтобы
я умею не рисовать
1989
О, что осталось после стольких лет!
не наверху, в пылающей лазори,
а в широте, где узнаванья нет,
вскипающей, как гибельное море
зеленых дней. На языке чужом
о чем щебечешь ты, забыв о сроке
свидания, что в щебете твоем,
сгорающем, как пламя на востоке
мне, если ты давно сошла в аид
к слепым теням, забывшим снов бестенность,
и прошлое невидимо, и стыд
не проникает в смерти постепенность.
1996
над расцарапанным столом
аптекарь мухою летает
как бы резвяся и играя
солдату предлагает бром
но через несколько минут
наперекор его веленью
предвосхищая наслажденье
взвивается тяжелый уд
он тряпки жалкие сверлит
вотще натягивает жилы
люциферические силы!
ангина кариес бронхит
стыдись: в покинутой дали
тоскует пальма одиноко
и воет наклонясь к востоку
когда проходят корабли
1993
В ранней юности столь поспешно-пылко,
словно охвачена сладчайшим ужасом
двигалась твоя речь. Обрыв наследовал у обрыва
власть изначального слова,
- сколь же дивно-невразумительна, -
точно, запутываясь, прекращала биенье. Сколько раз
доводилось тебя осязать, как если бы
по камням бежал через поток некий (сон наступал
безболезненно,
не сулил встреч, был просторен, будто ребенок
высоколоб, и его окна мерно
жужжали,
под стать крыльям ветряных мельниц
на рыжих склонах).
Драгоценным приношением мира
летала над шляхом солома.
И требовалось только одно, сохранить равновесие
в беге, словно в стекле - плавание. Однако теперь
понимание заключено в отличном.
Прозрачное столпотворение осени.
Ставить ногу, ощупывая в уме каждый шаг
в последовательности продвижения
очевидно бесцельного.
1994
ДОРОГА
Мы вышли подышать. Машина
опустела. Это
я чувствовал и на продутом поле.
Мы были словно не в своей тарелке:
на привязи одежды и движений,
застигших нас врасплох
и пробудивших
воспоминания, как сумрачное нечто, как
ласковое джазовое попурри, где рондо -
дань привычкам -
хруст пальцами иль слово-паразит.
Так,
ты часто говорил о брате,
что истовым христианином стал, едва
прочел две строчки.
Их носишь при себе, -
полуоборванный лист телефонной книжки
(между имен Бориса и Ильи), - в надежде,
что и тебе помогут. Наконец,
мы сели, тронулись и замолчали,
будто окрестность или две-три фразы
нас сделали задумчивей...
То путешествие с тобой и строки
я помню и теперь: "Рожденный
умрет неизбежно, умерший
неизбежно родится".
(Бхагавад-гита, 2- 27)
1996
БЛАГОВОНИЕ
Если это дым вьется, пляшет обезьяна
за спиной вырастает спина
лица забыв привычную боль парят в пустоте
тлеют слова улыбается отполированный временем
след духа звезды вспышки иероглифа
схемы граненого смысла
вьется дымок арча поток камень путь
1992
Узорами глухих плодов последний воздух примеряет
свою пустеющую шапку на жаркий череп иноверца,
который в камышовой шубе на дне колодца умирает,
к излучине склонивши тело. Колчан сильнее леденца
сжимает... Чтобы там присниться
на надобно ни вдохновенья, ни пожелания, ни просьбы.
1990
ОЧЕРЕДНОЕ БЕЗДЕЙСТВИЕ
Вечера, пикники и праздники. Социум календарно
уединению питает скрытые возможности
природы опосредованно дням
гостей: придет и будут
души несущих зверей, недели небес водители
и лифтеры, малайцы. Наплывы воды распускаются
дать волю пробега автомобилю, окрыленному
пеной зари чешуей опадающих скал:
пневматический выстрел. И тишина,
приятная роскоши и спокойствию.
Мы, наконец, нашли пейзаж, когда
свидание утратило пасьянс. В таких условиях
мечты и все, что сотрясает воздух, останутся
павлинами на парапетах парка,
молчание и лень.
Когда-то
руины стен нам были пристальнее, чем сегодня.
1991
ПЕРЕД ПАСХОЙ
Пламя свечи, оставленное в детской на ночь,
тихо поет о спокойствии ночного пожара
и содомических играх огня и занавески.
Девочка вряд ли спит: завтра
уже весна. Послезавтра, в полдень,
на стене оживет выцветшая картинка
страшных Христовых страстей, и по обоям
вниз потечет типографская кровь, и в смешеньи с зеленым
глубокую даст терракоту. Девочка ожидает Пасху.
За лунным окном завис
весенний ангел,
он держит в руках голову святого,
белую и наглядную, с глазами, как крашеные яйца,
и тонкой, паутинной иглой
наносит на алебастровое переносье
зияющие дыры веснушек.
Ангел внимателен, пальцы цепки и привычны к делу,
под иглой поскрипывает кожа.
Девочка в постели неспокойна: на полу умирает
наперсник ушедших забав,
милый мишка, запрокинулась голова из опилок,
потертости плюша подобны полюсам хлада,
глаза-пуговицы клейки на ощупь,
а из пуза торчит, покачиваясь, пружина,
на ее ржавом острие - капелька млечного яда.
Уколов палец, девочка ахает,
и забытые имена мячей, леденцов, полишинелей,
тосковавшие по отворяющему заклинанью,
заполняют пространство. Но девочке не до них.
Высасывая кровь из пальца, девочка млеет,
и палец, размазав розовое по подбородку,
сползает по горлу, по тощим ключицам,
по карамельному животу под батистом рубахи,
и ниже. Яд весны проникает в лоно,
до поры приросшее к душе, как младое
ядрецо ореха - к влажной скорлупке.
Палец ныряет вглубь. И еще. Медузы
и рогатые змеи, почуя весть, всплывают со дна
и, сокращаясь, гаснут. Столпы пузырей.
Девочка, стискивая крик, шепчет
сквозь зубы, и тугое мановенье
шепота вызывает ветер в стылом поднебесье,
и предрассветная пыль вздымается ввысь,
словно моленье о чаше, умеющее скрыть свою природу.
Дедушка девочки спит за тонкой перегородкой,
холоден сон неглубокий, сорочий,
и лежащие на топчане члены,
вперемешку с амулетами увяданья,
как бы отъединенны, не слиты в тело,
слово хворост и пакля
в строгом хаосе погребального костра,
потерявшего под дождями форму своего существованья
в бесконечном ожидании спички.
Горбатый бог Бес, сидящий на корточках страж счастья,
как фосфоресцирующий иероглиф,
поглаживает в темноте старческую ступню,
и беззвучно плачет о былом друге,
о молодости губ, о смелости силлогизмов,
о том, как амулет переживает владельца,
как пусто и страшно счастью без человека
в предрассветную ночь, и как одиноко
сфере пространства
без мыльной радужной оболочки.
Бог сморкается в одеяло,
лижет слюнявым жалом милые веки,
седеющий пах, сандаловые пальцы, ногти,
и вдруг коченеет, вспоминая о Пасхе.
Ветер тем временем неумолимей.
Ночь иссыхает, как кофейная гуща,
и результаты гаданий гласят лишь одно:
рассвет. Ангел бросает незавершенное рукоделье
и летит за рощу, в ближнюю церковь,
задавать колоколам густого корму,
ибо время поста истекает, грядет утро звона
и света. На коньке крыши,
до поры безучастные к весне и говенью,
залетная упыриха и ручной степенный кенарь
продолжает беседу
о преимуществах женских форм над мужскими
при склонении Тетраграмматона,
как его понимал Бэда Достопочтенный
в своем "Порицании "Де принципиис" Оригена",
а равно и о тщете, и о лунных болезнях,
а равно и о том, что соль, основа всяческой крови,
выделяется и оседает, когда кровь, леденея, плачет,
когда невозвратимо тоскует
кровавое сердце той, последней и, как соль, вечной,
что, вопреки небу, оглянулась и видела, как расцветает
огненная Пасха над Содомом.
1995
Когда беснуется в лесу автомобиль,
И дерева бегут к нему горячим строем -
Дорога вспыхивает тяжело,
Как некая безродная комета.
Вот вырвался в поля, осенний, одинокий,
Как листик желтый, оторванный от ветки,
Несется вдаль с протяжным тонким криком,
Блуждает между облак с темным ликом.
И вдруг - исчез. Растерянные птицы,
И мы выходим меж деревьев в поле.
Взмахнет лучом темнеющий возница -
И даль осенняя прогнется больно.
1993
А кто из нас не скакал на том коне,
чьи копыта под корень ломали травы медовые?
Корни, кровью земли набухая,
напрягались и с хрустом
распрямляли их, называя травину
каждую поименно. Так честь -
слово это, понятие, смысл его постоянно
жили и пресуществовали
в гумусе, в нетрях и в камне -
в том валуне у дороги,
на который садились выпить глоток
теплой воды, отдающей
запахом старой и кислой
непротекающей кожи.
1992
ОБЕД
Я накрываю стол для Карла
я Клару приглашаю в гости
пришли пришли родные кости
Маринованные сисечки, сосочки, почки
язычки, яички, мочки
попочки, пупочки
сахарные кос-
точки
эрогенные точки
Продай мне икр для метаний
и сухожилий для ментов
(Хотя делить тебя с ментами
я не хочу - Закон таков)
Пришли мне сухожилий на ремни!
Отрежь мне ухо возбуждений
и губы сочных спелых снов
объект желанных новождений
подстрочник самых строгих слов
И неприличных фотографий
продай:
щетины, бороды с усами, кудряшек, локонов, ресниц
заложенных между страниц
не раз использованных порнографий
Ремни мне сухожилий на пришли!
Оставь мне хуй воспоминаний
Отдай мне член ночных тревог
Среди италий и испаний
На перекрестке всех дорог
1995
1
Он говорил: "Это умопомрачение странно".
Вся комната сдвинулась, медленно закружилась.
Cabernet Sauvignon, след от стакана
в словаре, раскрытом на слове "милость".
"Милая смерть, - продолжал он, глядя
в эти глаза (но Иосиф тоже не отрывался),
- я тебя разглядел не сразу,
но теперь неразлучен, поскольку ты вся
здесь, в этом теле, под этой кожей,
в этой чеширской улыбке летящей.
И если правда ты так на него похожа, -
мне бы хотелось встречаться чаще".
2
Утро трепалось ветром, все собиралось в складки,
пересекалось тенями густо-воздушных ниш.
Разбегались влажные отпечатки
только что бывшей жизни.
Мяч. След колеса. Башмака. "Ты спишь".
Это Иосиф подумал о том, кто где-то
в темно-зашторенном свете
бледен на высветленной простыне.
И только сумрачный луч, моментально тускнея, отметит
фон и того, кто на нем, что Иосифа видит во сне.
1996
ОТРЫВОК
Быть рассыпаемся, петь побеждаем пока.
Но, откликаясь на доброе имя бумага,
жизнь открывается азбукой грековаряга,
что построеньем речей повторил паука.
Если часы ожиданья отпраздновал ты,
зорко косясь на фамильные дебри пракрита,
значит не мне через тихую розу Изида,
пела Изида под левой рукой темноты:
"Есть еще рыба с жемчужиной смерти внутри.
Есть еще клинопись резать столы и клеенки.
Есть еще дельный совет - остудив перепонки,
медленный, медленный воин, на месте замри!"
"Есть еще повод застыть в изголовье Зимы -
галки, омела, гараж, неприступные крыши,
где заблудилась душа, у которой взаймы
ноту возьмешь, если завтра получится выше".
1994
Распада меланхолический страж,
в руинах парка
он размыкал колени безумию: слюною склеить
шквал веретна, вереска пугливое стойло.
Пыль междометия. Воды вежды. Пить.
Искус - желать. Жжения в венах, запястьях перебродивших вина, запрокинутых.
Механический менуэт, сомнабулическая понтомима
с разрушенным предметом в руках.
Мнимая тень
стрижа,
дхармы беспроволочный телеграф, ключей связка, климат, черное
успение солнца.
Принцепс из гамлетовой табакерки, в висок, в пах.
(Мгновение, в коем сущность ночи
близится, как иная ночь.
здесь сокровенное, только миг, свет отсиявший.)
1996
НИЧЕГО ОСОБЕННОГО
(акростих о настоящем человеке)
И чего тут особенного?
Чего особенного-то?
Его нет, особенного...
Где оно, особенное-то?
Об одном прошу: не ищи тут ничего особенного.
Оговоримся сразу: особенного тут не было и нет.
Собственно говоря, зачем тебе особенное-то?
Особенного тут нету ничего.
Без особенного, как без особенного...
Его нет, особенного-то...
Ничего, собственно, особенного...
Нет как нет, особенного-то...
Особенное!
Где оно, особенное-то?
Особенного ничего.
На острие интересов народной массы,
из лучших чувств, не отходя от кассы,
человека мы съели, настоящего в полном смысле,
ели мы его, обсасывали и грызли,
гражданина Москвы, беспартийного, холостого,
о том и речь тебе в голову, о том и слово.
О настоящем человеке, стало быть, эта повесть,
стало быть, съели мы его, то есть
он и не сопротивлялся, чувствуя свою участь,
бледнолицего брата и мы не хотели мучить:
если С. красное его сердце,
на Академической жарили его с перцем,
на Маяковской У., уложив дочку,
отошел в уголок к своему кусочку,
где-где, а на далекой ВДНХ
отъедал от своего куска Х.,
на Юго-Западе О. ел ляжки на счастье,
и на Ногина Т. - ягодичные части,
что и говорить, если И. у себя в Беляево
ел гипофиз, - в этом понимаю я его,
голени, ступни, кисти, - все Н. отдано на чердак, -
о том и речь тебе в голову, о том и знак.
Одному мне достались нечистоты и плесень,
с этого дня мне мир стал интересен:
Облака плывут по небу из-за горизонта,
бесконечный океан раскинулся под ними,
есть земля в нем небольшая, Москвою зовется,
на земле той горы, реки, животные, деревья,
ниже есть у ней еще большое подземелье,
от него рукой подать до самого неба,
где в 12 часов ночи Ангел пролетает,
он в объятиях уносит душу молодую.
1988
РЕЗКОСТЬ
Нам надо держаться, сказать что-нибудь,
подарить цветы. Огромные надувные коты
зависли над городом и водят
безмолвными мордами. Проезжающий трамвай
наполнен сыплющимися из всех щелей
песком. Я люблю твои деньги за то,
что они исчезают. Так ты сказала и вдруг
потерялась в толпе. Надо прищурить
глаза от снега, что бьется в лицо.
Его несет ветер, старый прохожий.
Я развеселился и выпил. Но бренди
щекочет ножиками тепла. Большие
красочные плакаты призывают к затяжным
поцелуям. Нам надо держаться, не
поддаваться на политику, секс, изобретения,
игру в трик-трак. Я поведу тебя через
эти перевернутые столы, и мы прибудем
туда, где все собрались потихоньку.
Слепящее солнце из всех карманов
и мы покупаем шедевр - забывчивость
восьмидесятилетнего сторожа. Он - безмятежен.
Я прошу тебя не пускаться вплавь
из-за тоненькой непогоды. И вот ты
чувствуешь, и вот ты зовешь. Но некоторые
сумасшедши и шепелявят, как яблоневые коты.
Преисполнимся - это так чарующе. Шаг, еще шаг,
я целую тебя сквозь лицо. Падать - как лето,
легко. Ласково и безоговорочно, ноль.
И потом поднимись, протяни это
электричество, зажгись, путешествуй.
Нам надо стоять, нам надо подарить цветы.
Эти старушки продадут нам осень.
Возьми и неси кому-нибудь в сером.
Плакаты оборваны, утерта кровь на песок.
"Я люблю тебя сквозь черное", - так речь
веселит анаконду. Кто-то прячет и чувствует,
это неисполнимо, как резкость.
Звякнул дельфинчик о камень белых ступеней Тиры.
Но повернут черепок ладони долгой земли.
Год больной головы завершается чистой квартирой.
Что я могу сказать, кроме как: "Корабли, корабли..."
Кто не поймает яблоко, брошенное навстречу,
будет намазывать время на неспешащий конверт.
Проданный платой планов, связанный связной речью,
день ожидает каждый, поэтому он - не ответ.
В комнате вот сквозняк - у него и учиться видеть.
Проснись первая - ветка ивы в банке с водой.
Или - поднять, купить хлеба, сыра и мидий
и отдохнуть, слушая берег пустой.
1994
С лицом, подтаявшим, как леденец, с грустным лицом,
Будешь губы облизывать, таять, чай пить,
О, еще не скоро зима, - дети в автобусе сообщат,
Очарованные, с повязками на глазах,
С черными, белыми кошками, как насвистел Ариэль,
С прозрачным профилем, с половинкой Луны во рту,
Со звездочкой из фольги на скуле,
Ни о чем вспоминать не будешь, ни о боли, ни о чем,
Целый год с ароматической палочкой, взаперти,
С алмазной пылью под кожей, с оптикой для чудес,
С хвойным, ментоловым запахом смерти, пока осядет в ноздрях,
С голубым излучающим мозгом, со счетчиком Гейгера в головах,
С черными созвездиями наяву.
1993
ОТ РОЖДЕСТВА
Я пахну любовью, наверное, спермой и потом,
наверное, силой, втолкнувшей в меня свет рождественской ночи
я всем помахала, я всех пожалела за входом,
я вышла, тобою подсвечена, в пенной сорочке.
Я Микровенера, я статуя, рук твоих тело,
Империя пала, а я, сохраненная жаждой
в ее напряженьи рискнула слететь со скалы и взлетела,
коль брать Вашингтон - выше зданья Конгресса, но важно,
что ход незамедлен, неостановим, за висками
он в гроты ушные шлет влажное эхо, и только б
не высохла клейкая пленка, что правит мирками,
в которые можно богами войти ненадолго.
Мой привкус божественный кажется вкусом клубники
профанам, что лето и рай совмещают по теме,
и чудо услышать, как блик леденящей снежинки,
рождая Христа, размыкает земные сцепленья.
1992
К содержанию