ФИГУРЫ

ФИГУРЫ

        Почему - Рукавер или, скажем, Страматеев, а не кто-то другой? Во-первых, почему бы и нет? Полагаю, первой причины достаточно. Важнее другое: почему вообще существует что-то одно, а наряду с этим еще что-то, и еще, и еще? Рукавер и Страматеев думают, что они существуют. Этого достаточно. Поэтому структуры их как бы существования достойны того, чтобы быть запечатленными в твердых формах. Фигуры.




ИГРА

        - Сыграем в такую игру, - предложил скучающий Страматеев. - Предположим, мы с тобой - два буридановых осла...
        - Но, - перебил его горячий Рукавер, - эта проблема уже решена для числа ослов, равного единице. По принципу математической индукции распространяем решение на двух ослов.
        - Можно попробовать, - нерешительно возразил Страматеев.
        - Пробовать надо было раньше, - резонно заметил на это Рукавер, - пока еще не было ни одного осла. А теперь все записано, и твои слова тоже.
        Страматеев был вынужден согласиться. Таким образом, игра закончилась, не начавшись, с чем всех нас можно поздравить.




ПАРИ

        Однажды Рукавер поспорил со Страматеевым, что сумеет, так сказать, покончить с собой. Они таки поспорили на 100 рублей, однако никто из них не получил указанной суммы, так как безумец в порыве азарта осуществил свое намерение, приказав долго жить.




СЛЕЗЫ

        - А вот книга, - сказал Страматеев, держа книгу в руках. Волнуясь, он держал книгу, словно поднос, горизонтально перед собой.
        - Ну, книга, и что - книга? - спросил, не подумав, Рукавер. А Страматеев нахмурился и не отвечал. Рукаверу стало не по себе, и он тоже нахмурился, отчасти из солидарности с собеседником.
        Молчание затянулось. Но надо же автору как-то его разрядить. И вот Страматеев с Рукавером заплакали слезами облегчения.




ПУТЕШЕСТВИЕ

        - Пора идти, - сказал Рукавер, поднимаясь из-за стола.
        - Конечно, конечно, - отозвался Страматеев, спешно доедая яичницу.
        - Но сначала решим, куда идти, - добавил Рукавер.
        Страматеев горячо поддержал это предложение. Оба задумались.
        - Надо решить.
        - Надо идти.
        - Постой, постой, - забеспокоился Страматеев, - не слишком ли мы спешим? Прежде чем решить, что же надо, надо разобраться с этим самым "надо".
        - Надо, чтобы "надо" стало надо?
        - Да, да, и помолчи, пожалуйста, не то мы никогда уже не стронемся с места.
        И Страматеев замер. Рукавер, дабы не терять времени, немедленно лег спать. Оставленный без надзора Страматеев недолго боролся с усталостью, вызванной напряженным размышлением. Он заснул. Автор в свою очередь с облегчением ложиться отдохнуть, к чему призывает и своего благосклонного читателя.




ДЕНЬГИ

        Покупая хлеб, Рукавер всегда отдавал продавщице рубль и получал вместе с хлебом сдачу. В последнее время, однако, в этом отработанном ритуале наметился какой-то сбой, которого Рукавер долго не мог уразуметь, пока не получилось так, что у него не нашлось рубля на хлеб. Он сделал попытку отдать продавщице ровно 24 копейки мелочью. Надо ли описывать степень его ужаса, когда он понял, что набранной суммы не хватает на буханку хлеба! Тронутая его горем, продавщица не взяла с него ни копейки, но Рукавер не заметил этого. С буханкой хлеба в задумчивой руке он вошел к Страматееву и сказал:
        - Вот хлеба купил. Говорят, он теперь дороже стоит.
        - Не бери в голову! - отмахнулся Страматеев. - В одном месте прибавится, в другом отнимется!
        - Нет, ты посмотри.
        С этими словами Рукавер положил на стол буханку, а рядом горсть мелочи:
        - Вот хлеб, а вот за него 24 копейки.
        - Шестьдесят четыре, - немедленно парировал Страматеев.
        - Ну, неважно. А вот еще не то 24, не то 64 копейки.
        И он положил на стол еще и бумажный рубль.
        - Эти три величины эквивалентны, - продолжал Рукавер, - но разве эта бумага похожа на эти монеты?
        Страматеев проделал серию экспериментов с оказавшимися в его карманах деньгами и убедился, что деньги бывают разными.
        - Деньги как таковые - ничто, да и хлеб тоже. Меня интересуют не деньги и не хлеб, а заключенная в них идеальная сущность. А идеальная сущность не может измениться, это было бы абсурдно! Вернее, это абсурд, но он существует, вот в чем абсурд!
        Рукавер в отчаянии замолчал, а Страматеев, движимый инстинктом исследователя, отрезал кусок хлеба и съел его.
        - Ты полагаешь, что изменил идеальную сущность двадцати четырех копеек? - печально прокомментировал это научное изыскание Рукавер.
        Страматеев, не отвечая, в задумчивости отрезал еще один кусок и также съел его.
        - Пошляк! - закричал Рукавер. - Идеальное нельзя осязать и видеть, его можно только воображать!
        - Ну так я и вообразил, а ты увидел. Ты увидел исчезновение хлеба, а я вообразил что-то, чего я тебе не скажу!
        - Буханка почти не изменилась... - отозвался на это Рукавер, сбитый с толку.
        - А если я ее совсем съем?
        Рукавер похолодел.
        - Кроме того, тебе никогда не приходило в голову спросить себя: а почему это продавщица не съедает твои деньги, если ты съедаешь купленный у нее хлеб? Наверное, потому, что в деньгах хранится идеальная сущность, которую из них извлекают в том учреждении, куда тебе нет доступа. Так что это не твоего ума дело!.. А впрочем, покажу-ка я тебе фокус. Отвернись! Считаю до трех. Раз, два, три!
        Обернувшись на счет "три", Рукавер не обнаружил ни хлеба, ни денег. Не увидел он также и Страматеева, к которому хотел было обратиться за разъяснениями. Короче говоря, он не увидел ничего. Рукавер понял, что он попал в мир идеальных сущностей, где нет необходимости беспокоиться ни о деньгах, ни о хлебе. По инерции, однако, он продолжал бормотать:
        - Но ведь если денег нет, то это все равно что ничего нет. Возможно ли это?..
        - Не в деньгах счастье! - отозвался на это невидимый и неосязаемый Страматеев и захохотал сатанинским смехом.




НЕБЫТИЕ

        Страматеев подошел к входной двери. Это была дверь ему хорошо знакомая, и он как раз собирался позвонить, потому что это была квартира Рукавера. Или нет? Страматеев задумался. Подумать ему было о чем, ибо вместо знакомого номера на двери он увидел аккуратную табличку с одним лишь словом: "НЕБЫТИЕ".
        Долго стоял Страматеев перед закрытой дверью. Он вспомнил, что забыл то, что должен был вспомнить, чтобы не забыть того, что он помнил. Страматеев поднял руку. Это означало, как понял или как вспомнил Страматеев, что Небытие существует. Страматеев поклонился табличке, после чего остатки сомнений рассеялись. Он заложил руки за спину и стал медленно сходить по лестнице.
        У подъезда Страматеева ждали. Вежливо распахнувшаяся дверца лимузина приняла его в розовое лоно.
        Молчаливые спутники Страматеева были ненавязчиво предупредительны. Были секунды колебания, когда ему показалось: мелькнувшее желание купить кефир было блажью, капризом или, может быть, последней жалкой попыткой проверить то, в чем нельзя было сомневаться. Нет, кефир не был блажью. Кефир был просто кефиром. Машина остановилась у ближайшего гастронома, и кефир как раз оказался в продаже.
        Мягко освещенный вход в темное строение был уютен, как знакомое дачное крыльцо. На каждом повороте нескончаемого коридора Страматеева осторожно придерживали за локоть.
        Весь путь Страматеев проделал с несвойственной ему степенностью. Волнение нерастало.
        Наконец он выбрался из-за кулис на сцену. Зал встал. Под гром аплодисментов, прижимая прохладную бутылку к груди, Страматеев взошел на трибуну.




МАНЯ

        Это не продолжение темы "Деньги", как может подумать мой слишком проницательный читатель. Маня - это просто имя, обыкновенное и потому немного таинственное. Однако к чему это предисловие? К тому, что автор в растерянности. Он понимает, что история Мани не началась и не закончилась, и рассказчик этой истории, этого эпоса должен быть анонимен, к чему автор стремится всей душой. То есть он упирается и отрекается от рассказа, но неумолимая сила...
        Страматеев позвонил Рукаверу:
        - Сегодня в девять.
        - С вещами? - пошутил Рукавер.
        Они грустно посмеялись.
        Действительно, в девять Маня уже находилась на кухне у Страматеева и курила американскую махорку. Страматеев осторожно пододвигал в сторону Мани треснувшую кофейную чашечку, служившую в его доме пепельницей. Заметив этот жест, Маня брала чашечку и машинально заглядывала внутрь, а потом ставила обратно. Пепел она стряхивала на пол. Это выглядело именно так, если выключить звук: Страматеев придвигает чашечку, Маня берет ее и ставит обратно, затем процесс повторяется. Рукавер заткнул уши и убедился, что в отсутствии звука пантомима имеет четкий ритм. Но звук был. Маня говорила:
        - А этот доцент козел говорит неправильно а я ему как неправильно у меня в лекции так записано ты сам-то посмотри разуй глаза а он ты меня с кем-то путаешь я с тобой не спал а я ему а Нинка а Зинка а он ну падло заколебал...
        Маня был студентка педагогического института. Однажды Рукавер спросил ее:
        - Скажите, Маня, так вы, значит, будете учить детей?
        Маня задорно расхохоталась:
        - Да на хуя ли они мне обосрались!
        Страматеев и Рукавер вежливо посмеялись, но недоумение не рассеялось.
        Ближе к одиннадцати Страматеев обычно начинал засыпать за столом, и в пантомиме его сменял более выносливый Рукавер. Когда засыпала Маня, предварительно выпив принесенную с собой бутылку водки, просыпался Страматеев, и тогда они вдвоем с Рукавером осторожно отводили Маню на диван, после чего устраивались валетом на кушетке и коротали до утра.
        Конечно, Рукавер приглашался не только для транспортировки довольно грузного, особенно во сне, тела Мани. Скорее, это было даже не приглашение, а молчаливый сговор. Это очень трудно объяснить. Когда наступает сезон срывания шапок, лучше не ходить вечером в одиночку. Хотя какой, скажите, прок от спутника, если он так же неповоротлив и беззащитен, как и ты сам? А вот поди ж ты. Говорят, спутник помогает. Впрочем, нет, это объяснение неточно и даже грубо. Возьмем другой пример. Когда мы идем вместе, мы зачем-то разговариваем. Нет, это неправильный пример. Ведь для того и ходят, чтобы разговаривать. Мы скажем лучше вот что. Вот я иду рядом со своим собеседником и вдруг поворачиваюсь кругом и хладнокровно шагаю в противоположном направлении. Конечно, мой спутник не должен удивляться и останавливаться. С улыбкой удовлетворения он продолжает свой путь. Мой уход не был разрывом наших отношений, не был он и окончанием разговора. Мы также не сговаривались заранее завершить прогулку именно в этом месте именно таким образом. Можем мы, в конце концов, постичь нечто, требующее такого поворота событий? Я не могу согласиться, что это невозможно, что вдохновение оставило нас, и в порыве вдохновения я предлагаю на этом поставить точку.