 | |
| |
|
|
|
| |||||
Стихи 1987-1999 гг.
ПО ПОВОДУ МЕТРО
Очередная передряга.
Метро. Подземная дорога.
Гробница дня. Его недуга
двойное дно. Его нутро.
То, где, чем обоюдней тяга
в горизонталь его итога,
тем нам трудней найти друг друга -
такое месиво. Метро.
Где - удивительное дело -
все так сработано умело,
что можно даже в центре зала,
нос к носу, с радостью вскричать:
- Мы тут не встретимся, Отелло!
Мы тут не встретимся, Ромео!
Мы тут не встретимся нимало!
Мы тут не встретимся ничуть!
Поскольку тут - особый сектор.
И налицо - тотальный фактор.
И вы свободны, детка диктор:
тут всяк по-своему рулит.
Когда ж скопытится протектор,
читай - потребуется доктор, -
то это будет доктор Лектор,
а не миляга-Айболит.
Любви все возрасты покорны.
Но в это веришь (для проформы
линяя с краешка платформы)
уже с трудом: не по летам.
И ладно б - сцена у фонтана;
у Капуччино; у Пекина...
Но в этой панике планктона -
вон вам дурдом. Шерше ля там.
Я ж уношу свои останки.
И, вся в индустриальной дымке,
на волоске, на валерьянке,
и ни жива, и ни мертва,
с невинным видом анонимки
и тут же рядом - интриганки,
смыкает мир в квадрате гранки
вокруг меня
моя Москва.
И мне за творческие муки
весьма немного в этом звуке,
переводя на гонорары...
Зато внутри - сплошной Париж.
Плюс в упаковке из картона -
воспоминанье от Кардена.
И ты со мной, моя Фортуна, -
вверху фанерою паришь.
* * *
Москва! Как много в этом звуке
от той рулады на болоте
об эту пору проливную,
когда куда-нибудь идешь, -
на рандеву ли, руки в брюки,
трусцой в ближайшую пивную,
на службу на автопиолоте -
чуть кинешь взор - бросает в дрожь.
У нас, как водится, укладка.
А чуть пониже - акварелька.
И на соплях одно названье.
И во-от такое декольте.
Еще учитывая то, что
сему имеется опорой
одна-единственная шпилька,
а больше - право, ничего.
Москва! Как много в этом звуке
шершеляфам таким макаром
об эту пору проливную,
под колпаком у ноября!
Где героические крали
себе по талии сыграли...
Скажи-ка, дядя, ведь недаром?
Скажи-ка, дядя, ведь не зря?
* * *
Послушай, mon amour!
Купи мне вертолет!
Чтоб мне протарахтеть
пропеллером над миром,
где только и любви -
что дождь за ворот льет,
и крошится кирпич,
и ходу не дает,
и все это, похоже,
пахнет скипидаром...
Где вот она и Ночь.
А Улица Фонарь
под глаз определит -
и вот она, Аптека.
И светишься, как сыч.
И если не кирпич -
то что-нибудь еще,
о чем у нас и спич
на севере строфы,
взыскуя пиетета.
И ждешь. И смотришь вверх.
И темечко горит.
Купи мне вертолет.
А то я заболею.
На деле - так и быть,
купи чего-нибудь
такого, mon amour,
которое бодрит.
Где дождь идет в четверг,
там надо день убить -
улечься на кровать
и ворошить былое.
И все это любить.
ПО ПОВОДУ ДОЖДЯ
Точней, ежа. Нам крупно повезло.
Мы сызмальства мечтали о еже.
Он нежен, как индус на брачном ложе.
Он чувствует, где наше неглиже.
Нет, этот кадр скорее - дикобраз.
Он вырос из ежа. В нем больше дрожи.
Мы сквозь него, как розовые дрожжи,
за кислородом бродим стилем брасс.
Он знает нас по запаху: жратва.
Он знает - два - что мы не знаем брода.
Мы падаем уже на счете два.
Вестимо, по закону бутерброда.
Но он - эстет. Он ежится и ждет
уже везде. Дождит и выжидает.
И по пятам по-наглому идет.
И лыбится. И здравия желает.
- Я встретить Вас... Ваш хабитус - атас.
Я Вас любить... Приляжемте, быть может?.. -
Чего-нибудь подобное отмочит -
и был таков. Еще на счете раз.
ПО ПОВОДУ ГОРОДА
...Два мира, два Рима, лишенных родительских прав
над Третьим, над лишним. Четвертого - не допустят.
(Юлия Скородумова)
Что мы б о нем ни говорили -
ему и море по колено.
Иди ко мне, моя Камена.
Поговорим о Третьем Риме.
Поговорим о том о самом,
где жгут листву, а не лампаду.
Где пели некогда "Осанну",
а ныне пестуют "Ламбаду".
Где ныне веруют, не глядя,
в одну свиную отбивную.
Где все твердят о Божьем Граде,
но все пути ведут в пивную.
Откуда некуда деваться,
а сжечь мосты - не удается.
И остается - оставаться
самим собой. И остается -
уже без устали и цели
брести осеннею столицей,
вникая в улицы и лица
и не изменится в лице ли,
за все хорошее заране
благодаря ее покорно,
где ты сыта уже по горло
ее данайскими дарами:
ее рекламною шумихой,
ее дешевою сивухой,
межплеменной неразберихой,
индустриальной дымовухой,
и фешенебельною миной,
и криминальной подоплекой,
и мельтешнею муравьиной,
и воркотнею недалекой,
и где за творческие муки
тебе немного в этом звуке,
переводя на гонорары...
Зато имеются бульвары.
И есть Макдональдс на прицеле.
Но нету лампы Аладдина.
И поначалу ли, в конце ли
пути набраться - все едино.
* * *
Господня заповедь вовек
жива, вовек не устареть ей.
И безусловно, каждый третий
благоразумный человек
отца и мать своих оставит,
и собутыльников турнёт,
и факс-модем себе поставит,
и круто въедет в Интернет.
И будут марочные вина,
и будет смокинг от Кардена,
и поцелуй под Мендельсона,
и Аква-фреш, и Боди-Спрей.
И Кока-кола, и бандана.
И Голден-леди, и Рексона.
И будут двое - плоть едина:
его затылок и дисплей.
ЗИМНИЕ СТРОФЫ
1.
Натурально, морозильник.
С неба сыплет бакалея,
в силу заповедей зимних
ободряюще белея.
Мельтеша над Белым Домом
и над Белыми Столбами,
над отечественным дымом
и народными толпами.
Чья задача основная -
срезать крылышки эпохе,
под шумок напоминая
о смирительной рубахе,
с хитрецой больничной прачки
демонстрируя с изнанки
срамоту тотальной спячки,
коллективной бессознанки,
где теперь ее прелаты -
кто событья торопили -
обитатели палаты
интенсивной терапии.
2.
Что до автора хорея -
после бала никакая,
где-то там, как птаха, рея,
в остальное не вникая,
к этой борзости снаружи
расположена спиною,
отгорожена от стужи
капитальною стеною,
лепотою архетипа
сражена не в бровь, а в око,
говоря короче, дико,
безобразно одинока,
как урвать кусочек мяса
у мистического змея
без облома - ни бельмеса
с бодуна не разумея,
нехотя блюдя седьмую
заповедь десятислова
Моисеева, зимую,
говоря короче, клево.
* * *
Заядлую дачницу, ясное дело,
осенняя проза страшит.
И то, что над нами тогда шелестело -
уже под ногами шуршит.
И редкостной встречи счастливейший случай
вот-вот обернется бедой.
И бывшее облако, ставшее тучей,
обдаст ледяною водой.
И то, что сияло в лазури,когда мы
окно распахнули в июль,
сокроет от взора стареющей дамы
ненастья бесцветная тюль.
И день ожиданья окажется годом...
И под ноги ляжет земля,
как белая мантия с черным исподом
ушедшего в ночь короля.
* * *
Как сказал августейший Сократ,
сполоснув речевой аппарат
сорок первой цистерной вина, -
я не знаю, увы, ни хрена.
Так и я, господа юнкера,
бормотой исцеляя с утра
сволочное свое естество,
не канаю, увы, ничего.
Но доподлинно знаю одно:
это - жизнь. Это то, что дано
наблюдать, осязать, обонять.
Чтоб о ней ни хрена не понять.
Это вечная мира мигрень.
И над ней - небеса набекрень.
И под нею - земля ходуном,
без намека о мире ином.
Это вечная паника крон
с неизменной грызнею ворон.
Плюс интимная музыка сфер
с подоплекой в 700 атмосфер.
Это тризна вечерних огней
над чумною оравою дней,
еженощно казнимою на
гильотине здорового сна.
Это виттова пляска твоя
на шальном сквозняке бытия.
Да любви вороватый глоток.
Да расплаты крутой кипяток.
* * *
- А вы давайте, девочки, без лишних.
А то мы тут уже полдня - о вечном.
И портвея уж выпили, и пива,
и плавно пересели на водяру,
и с кантианства - на картезианство,
и с Мальборо скатились до Петра,
а там и Беломор не за горами... -
они шутя сказали нам с Анютой
и выдали по крохотной штрафной.
И спели а-капелла "Карменситу".
Однако вскоре выпали в осадок
и кто куда попадали в отрубе,
как листвие увядшее с ветвей.
И до утра лежали штабелями
на каменном полу...
А мы с Анютой
ни портвея не трогали, ни пива,
но бытия тщету осознавая,
красивыми качая головами,
мы дорогую огненную воду
глушили до рассвета из горла,
закусывая грамотно и молча.
И больше не ворочались в гробу
несчастные Рене с Иммануилом.
Сияла ночь. Луной был полон сад.
Ворочался в гробу Маркиз де Сад.
* * *
Он нас любил. Еще, быть может,
оно угасло не совсем,
но пусть он больше не приходит,
а то мы с голоду помрем.
Любви все возрасты покорны.
Но право слово, господа,
ведь это что ж это такое -
омлет из 10-и яиц?!
Как тут не вспомнить с тонкой грустью
о пользе бденья и поста,
и что покоя сердце просит,
и что не те уже лета,
и как ни жми сцепленье-тормоз -
не напасешься колбасы,
и всё идут без перебоев
неумолимые часы,
и вот обеденное время
уж надвигается, грозя
так круто вдарить по карману,
что, ну, никак уже нельзя
не возопить: "Еще не вечер!
Взойдет она! Товарищ, верь!"
и симпатичного соседа,
любя, не выставить за дверь.
МОЙ БУДУЩИЙ РЕДАКТОР
Иной из скромности не пишет,
иной - в цейтноте, а кому -
к лицу б, да тыковка не пашет...
Я не пишу не потому.
Я вам открою главный фактор,
начало, так сказать, начал:
ко мне мой будущий редактор
во сне приходит по ночам.
Он бородат, как анекдот,
где залупается потатор.
Он, как спортивный комментатор,
меня во времени ведет.
Он говорит: Увы! Увы!
Вы в поэтических пеленках!..
А у него - усы! усы!
И вся спина - в татуировках!
Плюс - у него еще и ключ.
И по банану - в каждом ухе.
И брови черные до плеч.
И остальное - в том же духе.
Его фигура делово
покоится в противофазе.
Он раздувается. Его
уводит ввысь о каждой фразе.
Когда же - важная деталь! -
он отрывается от пола,
с него прикольно и хиппово
свисает ниткой вертикаль.
Он обживает небосвод
и там свирепствует, как трактор.
Он - шар. Внутри него вот-вот
взорвется ядерный реактор.
И просыпаешься - сезам!..
Но раскошелишься едва ли
в конце письма поставить vale,
как Сади некогда сказал.
ВОСЛЕД УХОДЯЩЕЙ ЕВТЕРПЕ
и Алексею Дидурову
Все висела, как меч дамоклов,
над душою: даешь рифм'у!
А теперича - приумолкла.
Призадумалась - по всему.
Видно, все ее выкрутасы,
выкидоны и фортеля -
прибамбасы облезлой крысы,
удирающей с корабля;
поэтические росточки
подрубающей на корню...
Убедила. Даешь три точки! -
и - зеленая авеню.
Провожу ее, душегубку,
как положено, до сеней.
И надену узкую юбку,
чтоб казаться еще полней.
И насвистывая "лавстори"
и прилачив кой-как каре,
умотаю в таксомоторе
на Никитскую, в кабаре.
Чтоб не биться в глухой падучей,
но торчать, попивая грог,
и влюбиться в тяжелый случай,
и врубиться в тяжелый рок,
и штурмуя за чаркой чарку,
под завязку и для своих
резанув на рояле "Мурку",
выйти вон на своих двоих.
ПО ПОВОДУ МОЕГО РЕМЕСЛА
1.
О, когда б оно - солидно
да с оплатою зело -
ну, еще б - оно и ладно,
ну, еще б - куда ни шло.
Но пока что ни на шее -
лавровишня, как петля,
ни в изножьи, хорошея, -
ухажеров штабеля,
ни еще какая польза
от возни инкогнито,
дабы высосать из пальца
нечто самое вот то,
что останется навечно,
а и самое пока
захудалое словечко
стоит киске коготка, -
было б дело поправимо,
о, когда б оно - увы -
на корню не норовило
стоить больше - головы.
2.
Во саду ли, в огороде,
во стогу на сеновале,
в будуаре при параде,
на полу в полуподвале,
в шевроле ли, во телеге
на скамье ль в тенистом парке
изгаляются коллеги,
разоряются товарки,
на стерне ли - черноземе,
на атласе в Метрополе,
на сукне в казенном доме,
на ветру во чистом поле,
на природе, на кровати,
в уголку ли на топчане, -
те - изволят блядовати,
я - стихи рожу ночами.
ДИПТИХ
1.
Тьмущая тьма славолюбцев
сгибла под лампой настольной...
- Ты-то куда, мотылек?
2.
Алексею Алехину
- Эй, голытьба! В "Арионе"
платят полтинник за "хокку"!
Скоро "Тойоту" куплю...
ХОЗЯЙСТВЕННЫЙ СОНЕТ
Ирине Свечниковой
Хоть лирики в округе - будь здоров,
ты предпочтешь в итоге рухнуть в койку
не с парой стройных ног, но с парой строф,
состряпанною наскоро, поскольку
на деле и перста не разогнуть,
не говоря о сфере позвоночной...
О, ветви за окном! О, дождь полночный! -
Как это мило - на ночь простирнуть
вручную шторы, чтобы щегольнуть
с утра их белизною непорочной,
повоевать с одежкою непрочной
и разбитной сонетик черкануть,
чтоб в модное издание толкнуть
с оплатою - желательно - построчной.
* * *
Jeremy Irons
Мой Jeremy - звезда телеэкрана.
Он обитает в плоскости. Кровать
моя пуста. Мерцающая рана
души моей стерильна и опрятна.
И на бинтах не проступают пятна.
Увы, звезды нельзя поцеловать
(хотя и упоительно-лилова
была бы антитеза, entre nous).
Подробнее см. у Гумилева.
Нам дан приказ в другую сторону.
Где все блага ворованного рая
сводя до умозрительной интриги,
мы предпочтем отсутствию трофея
забвения целительный елей,
и выживанья ради избирая
небытия легчайшие вериги,
нежнейшие объятия Морфея,
пошлем ему воздушный поцелуй.
* * *
Прости, дитя телеэкрана,
где от амброзии до "фанты"
стезя бездушия пространна,
легки беспечности пуанты, -
но в этой обуви Ниобе
не по себе, ища опору.
Сия стезя потомству впору,
да маме жмет (причем, на обе).
* * *
Рассчитайсь на первый-второй.
Створки раковины раскрой.
Откупориться соизволь.
Поелику - зубная боль.
Поваландайся на свету.
Помолчи. Ощути тщету.
Режиссуру ее, размах,
неизведанные впотьмах.
Отложи перо и тетрадь.
Это время в себя взирать.
И увиливать не велит,
поелику само болит.
Это косточки пособрать -
ретируется вражья рать.
Это колется вражья лесть.
Это ева твоя, как есть.
Это в небо твоя душа
волочится, едва дыша.
Да гордыня твоя в махрах
мелочится в антимирах.
Чтоб восстала душа твоя,
памятуя от "а" до "я"
о ничтожестве естества
и о том, что еще жива.
* * *
О, эти сладостные ночи,
когда свирепствует пульпит,
а милый друг, смеживши очи,
представьте, спит,
и поднебесная кимарит,
и параллельные миры,
и та, с косою, тоже жмурит,
шутя, шары,
когда кому-то очень надо,
чтоб так - до смертного одра:
в любви - труба, везде - засада,
в клыке - дыра,
когда логично в идеале,
хлебнув сикеры из горла,
в конце письма поставить vale, -
и все дела...
Но ремесло велит иначе
сию концовочку сложить:
о, эти сладостные ночи!
о, счастье - жить!..
СТРОФЫ ВЕКА
Оле Пахомовой
1.
Если нету счастья -
тут не подмахнуть.
Разве - накачаться,
гадости нюхнуть.
2.
А чтобы в темноте, б....ь,
спьяну не струхнуть -
свечечку затеплить.
Старостью тряхнуть.
3.
Взяв за руководство
братство по перу.
И примерно вот что
вывести к утру:
4.
Размечталась, дура:
в песнех оживу!
Це ж ли-те-ра-тура,
а не наяву.
5.
Ни клочка былого
в ней не уберечь.
Измельчало слово.
Выродилась речь.
6.
Суетны (по сути -
оному родня)
хилые посулы
завтрашнего дня.
7.
А душа - поди ж ты,
миру предъяви! -
Ни тебе надежды.
Ни тебе любви.
8.
Бесу - чисто поле.
Господу - мала.
Вылиняла воля.
Память умерла.
9.
Еле уловимо
(юбоньки, тубо!)
сильной половины
вечное слабо.
10.
Вроде бы и други -
все за одного -
а протянешь руки -
нету никого.
11.
Ни попридуряться,
ни поговорить.
Хрен ли разоряться,
рифмою сорить!
12.
Выводя резово
дохлым голоском
слабенькое соло
в гомоне людском.
13.
Попусту, приятель.
Опера - ажур.
Не-ли-це-приятен
горний дирижер.
14.
Соблюдая зорко
чреды партитур.
Полегла галерка.
В панике - партер.
15.
Грех - не распрощаться,
рук не развязать.
Нету в жизни счастья.
Неоткуда взять.
* * *
Жизнь занимательна. Сперва
она души в тебе не чает,
а примелькаешься едва -
уже почти не замечает.
То тут, под ребрами, дурит,
то там, за окнами, серчает,
но на мольбы не отвечает.
И синим пламенем горит.
Особенно - на склоне лет,
когда с одной уже качает,
и никакой автопилот
уже давно не выручает,
и никакой Елеазар
без пузыря не растолкует -
ни что отсюда вытекает,
ни кто ответит за базар.
* * *
В 3-00 пополудни,
в тридцать три, в ноябре,
в эти серые будни,
в этой черной дыре,
не вписавшись в маршрутку,
охренев - догонять,
можно сдать не на шутку
и такое понять,
что от рукоплесканий
содрогнется партер,
и завалится в коме
слабонервный партнер,
и вздохнет, озадачен,
виртуальный бомонд,
и получится очень
неплохой хэппиэнд.
Так в окрестностях морга
расседается флер
над мурой демиурга,
и не нужен суфлер,
чтобы пискнуть в пространство:
мол, не нужно врача!
мол, интрига прекрасна! -
и задать стрекача.
* * *
Лене Касьяновой
Stand up! My name is Olga Ivanova.
Мой рай is "Ява Явская" да фортка.
Ввиду чего - i`m sorry, неофитка! -
делить улет - ищи кого иного.
А тут - хоть и пестра была обертка,
отсутствовало главное - конфетка.
А жизнь длинна, и в ней ничто не ново.
В оконной рамке пасмурная фотка.
Долбит в стекло встревоженная ветка.
И не берет ни выгода, ни водка.
И через край - суетствия дрянного.
И ни на грош - романтики, нимфетка.
Что до души - плоды ее усилий,
достойные чумных ее застолий
ценой ее неслыханных стенаний -
крутой чифирь ее астральных шашней,
былой любви бульон позавчерашний
да мутная вода воспоминаний.
Сюжет избит, бездарна режиссура.
Что до души - крута ее дрессура.
Но жизнь длинна, и все еще, быть может,
изменится... Хотя уже едва ли.
Бисировали. Занавес давали.
Охочая до музычки - да мажет.
И на замке - небесные конторы.
И жизнь длинна. И цвета политуры -
ее цветная некогда палитра.
И съели с потрохами кредиторы.
И ни черта не сбагришь стеклотары,
хватило б чтоб хотя бы на поллитра.
Я умолкаю. Можно - без оваций.
Меня одобрит N., любимец Граций,
за широту души великоросской.
Продрать глаза, опомниться к утру бы! -
да не слышны архангельские трубы
в ночной тиши (особенно - Матросской).
ИНТЕРВЬЮ
...Что до того, где выпало тонуть
в житейской луже, лямочку тянуть,
насущный харч с напраслиной жевать
да бормотою злобу заливать,
третируя с фасада и с торца
взыскательное око пришлеца
фарцою - далеко не первый сорт -
так это тут, в Московии, милорд.
Что до того, давно ль мотаем срок
в таком составе я и мой сурок -
то где у нас о возрасте рассказ,
там пауза рекламная как раз.
Что до интима - если без прикрас -
увы и ах! - отсутствует как класс.
А то, что ночью в коечке финтим, -
так это Интерпол, а не интим.
Что до любви - со шпилечки сошед,
она мертва. Зато живет сюжет.
И как мольбою небо ни копти -
но в эту реку дважды не войти.
Что до судьбы - у нас она, мой друг,
увы, все больше валится из рук,
пока твоя моя не понимать
и над ответом голову ломать.
Что до жилья - такого поищи.
Что до жратвы - тефалится в пещи.
Что до души - крепка ее броня.
Что до меня - то что вам до меня!..
ПАМЯТИ ЕСЕНИНА
Никуда не деться -
будет Айседора,
ужас Англетера,
стужа февраля.
Черная фигура
в недрах коридора.
Слипшиеся пряди.
Мыльная петля.
Комья свежей глины.
Вдовы в черном крепе. -
Никуда не деться -
будет...
А пока
он идет долиной.
На затылке - кепи.
В лайковой перчатке
смуглая рука.
МИНИ-ПОЭМА ПОД ЗАНАВЕС
...Я без царя играла мизера.
Я мазала лицо тональным кремом.
Я, правда, не выщипывала брови,
но покупала тапки на липучках
(и, помнится, с нехилой переплатой
за то одно, что made in USA).
Я, впрочем, не любила ихний вымпел.
Он даже мне не столь напоминал
своей лихой окраскою матрац,
сколь завсегда напоминал о том,
что в мире есть тюрьма и дурбольница.
Что до того, что именую "мир", -
он был, и был навязчиво реален,
но презабавен и прелюбопытен,
и не лишен изюминки внутри.
И прочее.
Короче говоря,
я там имела быть и уповать
на лучшее, попутно проживая
по адресу, которому не всплыть,
не говоря уже о телефоне.
(Как водится, в тоске по идеалу.
Что, впрочем, до поры сходило с рук
и даже вдохновляло на свершенья,
пока не обнаружился марьяж
на стороне и я не устранилась
с приподнятою гордо головой.)
А в остальном, прекрасная маркиза,
все было хорошо наверняка.
Я там жила и даже не скучала.
Я там рифм'ой гремела на эстраде.
По вечерам ко мне из ресторана
подваливал вельветовый валет.
Он в темноте парадного блистал,
помимо импозантности натуры,
очками в металлической оправе,
потягивал баварский консервант
и бойко декламировал сонеты
Ронсара и (в нагрузку) дю Белле.
Вестимо, он служил известно где.
Но это не мешало монологу.
Я вечерами слушала его,
а по утрам курила на балконе
его "Gitane" и дула Кока-Колу.
И прочее.
Короче говоря,
я там отменно убивала время,
маячила, наглея, в интерьере,
филонила, валяла дурака,
наследственно-изменчива по сути,
естественно-отборна, если спросят,
и - о-ля-ля! - сознательна вторично,
первично матерьяльна при луне.
И прочее.
Короче говоря,
я, как могла, в эмпирике ловчила,
изыскивая повода для крейзи,
которая у каждого своя,
не резать вен, не вешаться в клозете,
не жрать колес, не знаться с дихлофосом,
не ошиваться возле автострады
и не сигать в Москва-реку с моста.
И вы свободны, анестезиолог.
И ария исчерпана...
Увы,
мне нечем удивить тебя, читатель.
Да и тебя, исподнего любитель,
грядущий Хам, историко-биограф,
мой добрый друг, майор Мариенгофф.
Оставь себе алмазный мой венец
и прочие регалии...
Короче,
мне нечем крыть и нечего терять,
и нечем оправдать обскурантизма,
и нечего добавить к этой фене
за ветхого Адама моего...
..........................................................
Вот разве то, что где-то там, внутри
его потенциального (читай -
готового уже) парашютиста,
в кромешной мгле его самоугодья,
все это время некий мир иной,
неслыханно прекрасный и желанный,
отчаянно висел на волоске
над этой меоническою бездной,
как будто больше не было заботы -
как только стыть в космической зиме,
в кусочке льда внутри сердечной клети,
в астральной саже с блеснами смертей,
принявших очертанья пентаграммы,
как только ждать, что отворят на стук,
подрагивать в реликтовом эфире,
покачиваться в вакууме ада,
как маятник, отсчитывая дни...
И тек Седьмой. И близился Восьмой.
Где времени, увы, уже не будет.
Спаси и Сохрани.
Москва