* * *

Итак, мы только косточки
точнейшего из снов,
чья мякоть сладко-теплая
растет из зренья, слов -
из бормотанья сонного,
объятий сна и тел,
слюны, чего-то темного,
и белого, как мел.

* * *

Зима. Размером с сознанье.
Чашка с кофе, лимон, белоснежная скатерть.
Застывший профиль. Подвешенная беседа.
Если встать, отодвинуть штору, распахнуть окно,
то полчище духов метели ворвется,
расплескав их существованья вокруг, по щекам,
исколов, истает на них. Призраки,
они исчезают в тепле моего лица...
Я возвращаюсь, допиваю кофе.
В комнате еще пахнет свежестью
морозного воздуха - их присутствие тает.
Сигарета дымится. Желтеет лимон. Профиль
оборачивается к вам, чтобы всмотреться.
Слезы мешаются с каплями тающего снега.

* * *

Я сижу в помещении сна, который
никак не могу вспомнить, глядя
на человека, проговаривающего ничто.
Я думаю о том, что я сейчас не думаю.
Что думать ни о чем, значит думать о себе,
не думающем ни о чем. Это похоже
на никак не вспоминающийся сон,
в котором я только и думаю, что ни о чем.
То есть - сон этот никак не вспоминается,
не содержа в себе меня, который -
если вспомнить - там думает ни о чем,
которое думает сейчас обо мне, о сне, где я -
ни о чем, никогда, значит, не вспомнить.

* * *

Итак, я пытаюсь видеть. Нет: я вижу
не сгустки темноты или света, и я
не думаю о том, как я вижу - это
было бы слишком просто; и я,
уж конечно, совсем не пытаюсь
что-либо представить, но - я пытаюсь видеть.
Мне трудно это сформулировать и даже,
боюсь, что выразить это нельзя и ненужно,
и вредно, но - я пытаюсь видеть.
И в этом усилии мои глаза -
словно коробочки слов, источающие
самый тонкий, летучий запах. - Нет, я не
представляю - я вижу их у себя на ладони:
крохотные шкатулки с ароматическими корешками
смысла. Я подношу их к лицу вплотную
и, медленно вдыхая запах,
получаю взамен россыпь искр
над трамвайными проводами,
теплую морось дождя,
свежесть вымытых листьев, зданья,
череду фонарей вдоль бульвара, прохожих,
и себя, проносящегося над всем этим,
будто росчерк невидимого стрижа,
метнувшегося за добычей.

* * *

Я даже одно время думал,
что ей однажды приснился сон,
в котором ей снилось что-то,
и когда это что-то наконец
смялось и приостановилось,
она заснула, и там -
во втором вложенном сне -
что-то вновь развернулось
в медленное событие, и оно,
длясь, ей продолжало сниться,
сниться до тех пор, пока она
не очнулась во сне от второго,
скрытого тканью сна
сна, и вот тогда-то она
и совершила оплошность, приняв
это за настоящее пробужденье,
за возрожденье подлинной яви, -
да так - в первом сне
навсегда и осталась. Я очень
тебя люблю. Как себя.

* * *

Если бы я мог хоть на слово предугадать,
где окажусь, то я бы прихватил с собой оружие.
Или, по крайней мере, позаботился о своем погребении.
Или хотя бы - взял себя в руки, чтобы
не делать выводов из положенья, в котором
я сейчас размещаюсь:
Баку, узкая улочка Крепости, шквал толпы,
взбешенной тем, что она - толпа,
и потому должна быть зверской.
(Как заметил Порья, сто человек вместе -
одна сотая человека.) В общем,
так себе положеньице, если учесть к тому же
жару, тысячу восемьсот двадцать третий год,
раннее-раннее утро и то, что я только что очнулся
от себя, лежа на пороге караван-сарая, в пыли и в шкуре
хозяйского пса, в ожидании завтрака в виде остатков
вчерашнего хаша, еще надеясь на событие.
Толпа, оставив меня целым, схлынула вслед
за собственным гулом. Спустя - дверь
осторожно приоткрылась, - я успел
отпрянуть, пытаясь всмотреться. Паранджа.
Пустые руки. Ноль вниманья. Завернув краешек
ткани, приоткрыла лицо. Посмотрела
в конец пустой улицы. Задержалась взглядом.
Я уселся смирно в сторонке. О, как она красива!
Посмотрела в небо. И я посмотрел, зажмурясь.
Столб нисходящего зноя в разреженном голубом.
Который, слепя, из белого льется в черный.
В тело сна, наполняя его забвеньем.

* * *

Я зашел в магазин, чтобы купить яду.
Я зашел в магазин, чтобы купить себя.
Мне сказали: - Зайдите на углу в аптеку.
Мне сказали: - Зайдите на углу в аптеку.

Магазин оказался компьютерным салоном.
Товар в нем был добротный и нужный.
Я поразмыслил и ушел в аптеку.
Я поразмыслил и ушел в аптеку.

За кассой там сидела смерть и пробивала чеки.
За кассой там сидела смерть, лицо ее лоснилось.
Она обсчитала меня на два рубля.
Она обсчитала меня на два рубля.

Я сделал вид, что ничего не заметил.
Я сделал вид, что ничего не знаю.
Спрашивается, зачем?
Спрашивается, когда?!

Ведь я бы мог жить у моря,
проводя лето в воде или в горах, зимой
гулять по пляжу и возвращаться в теплом
тумане домой, поднимаясь по узким
на ощупь улочкам, с трудом
раскуривая влажную сигарету. Дома
я бы открыл окно и долго видел
невидимых чаек, крикливыми призраками
снующих в молочном зрении. Ближе к ночи
я бы растопил "буржуйку" и в ее пламени
наблюдал бы увлекательное представленье...
Во сне я время от времени мог бы встречаться с собой,
и я бы пользовался сном как зеркалом.

* * *

Нынче же, зная о том, что вряд ли,
что огурцы не всегда растут,
радуя глаз на кудрявой грядке;
что шелковица и есть хартут.
Что красота, если вдуматься, есть
не только благо, но также смерть
желанья. Что солнце, устав садиться
за горизонт, однажды войдет в монисто
смуглой цыганки - одним из звеньев -
по имени Ночь и с нею, беглянкой, вместе
утром исчезнет навек из зренья
со всем табором, хлебнувшим на этом месте.

СЛУЧАЙ В ГОРОДЕ II

"Ничто невозможно отыскать по его следам.
Ничто не оставляет улик, кроме одной -
действительности", - ты отставил стакан
на отлете руки, беря светильник над баром
в фокус льдинки, - "которая, если подумать,
не просто след, но рябь, или, если угодно -
полость самой пустоты".
                            Было около десяти.
Мы взяли еще по одной - без льда, чтоб градус
повысить и не раскиснуть и вышли на улицу.

Петровка чередой фонарей, пешеходов шла, отпрянув
от страшного здания биржи вправо. Светлые сумерки июня
уже отстоялись, движение спало. Показался Страстной.
Я несерьезно думал, что мир это рябь
на поверхности пустоты, на которую изредка демиург
дует - так для забавы, или чтоб остудить поскорей и выпить.
А также (видимо, ошибочно), что Платон ошибался:
истина не имеет следа.
                            В конце Страстного
мы присели на скамейку. Мимо нас по алее промчались
галопом три всадника. Летели: комья земли и топот.
Я вспомнил: "разбрасывая копыта по будущим своим следам".

У метро мы познакомились с двумя девицами:
поразглядывав нас, весело попросили закурить.
В результате вечер продолжился в "Пропаганде".
Та, что досталась мне, оказалась чудесна. Утром
мы медленно пили кофе, я - и что на меня нашло? -
рассказывал ей о следах. Я подвез ее, она опаздывала
на лекцию. Больше мы не виделись.

Сейчас конец октября. Лиловым дождливый вечер.
Я сижу в машине, работают мерно дворники. Как ходики.
Из здания ее факультета на Моховой уже больше
никто не выходит. Среди тех 57, что вышли,
ее не оказалось. Увы, я опять считал. Сейчас - дворники.
Включая зажигание, я думаю о том, что след
порождает число. Действительно, когда видишь на песке
следы, и, идя по ним, никого не находишь,
то единственное, что остается - бешено, по нарастающей
считать их, считать, с головой рушась в обманчивое движение."

СЛУЧАЙ В ГОРОДЕ III

Город похож на зверя,
помещенного в клетку карты.
Сегодня на двадцать третьем
км одного из его когтей
случился дорожный случай:
выезд на встречную. В результате
из окна "жигулей"
высовывалась босая
нога. Шел дождик
и мешался в лужице с кровью.
Работал дворник - один, -
вместо ноги. Второй -
застыл, ей же подобно.
В общем - кино, где движенье
мертвого изображенья
создает иллюзию хроники места
падения бомбы, в чьей воронке,
скрученной взрывом зренья,
раздавшемся в зазоре
между глазом и объективом,
помещается труп солдата
армии происшествий. Босой.
Так вот, отсюда я делаю вывод,
что Ангел Случайной Смерти, -
отчасти он - мародер.

* * *

Золотая фигура сидящего серафима,
низко паря над землей, разрывает
непроходимый колтун тропических зарослей.
Почти весь появился. Следом слышно
дополнительное движенье. Что это? Спутник? Ветер?
Нет, носильщик серафима - вор. А за ним еще один... вор.
И вот, и третий показался их подельщик...
А вон - четвертый тать - теперь вся шайка! -
последний с треском, тяжело дыша, возник
из цепких бредней, сплетенных туго, сбитых в космы,
душные, как головокруженье, -
кустов олеандра, прошитых
бечевками лиан и паутиной
невидимой непроходимости. Безумно
влажно, страшно, жарко. Все
задыхаются. Их лица обезображены гримасой,
какую марафонец выдает на финише.
Все четверо на грани издыханья.
В затылки им дышит погоня,
грозя вот-вот лоскутья скальпов срезать
своими справедливыми зубами.

"ОлЕ - арАга - Ахва - Ахва - речИхва - Ака - Ака - тУ!"

Священную статую Шивы сегодня на рассвете
они выкрали из храма. Служка их заметил
и поднял бучу эхом кражи. Вот уже
часа четыре, как несут ее сквозь джунгли.
Погоня не остынет никогда, месть
настигнет каждого в цепи перерождений.
Нужно все-таки им передохнуть.
Тяжеленного идола ставят на землю.
В кружок садятся подле, так что
предмет покражи входит как звено поруки
в их сосредоточенное сидение.
Предельно отрешенный чистый взгляд.
Молчат, сложив ладони в трепетной молитве
о том, чтоб силы им прибавились, чтоб дальше
они б могли нести сквозь чащу
вот эти триста фунтов золота.
Откуда ж взяться силам?
Вдруг происходит.
Один из них внезапно застывает,
спокойствие облагораживает его лицо,
но прежде, чем окаменеть совсем,
у него вырастают четыре руки,
и плоть его промерзает золотом.
И в то же время оживает Шива
и превращается, как будто перелив тому
свою божественную неподвижность, в человека...
Теперь прибавилось им сил довольно,
и этого должно хватить до нового привала.

* * *

Тихокрылый ужас влет по раме
как забьет и разобьет потоком
душных сумерек густейших, снами,
что приснились и не вспомнить толком.
И себя нащупать отпечатком
смертной маски в негативе гипса -
то же, что наколку на сетчатку
наносить, вытравливая лица
тех, кого любил, но больше нету, -
шрифтом Брайля слепоту убавить
в сторону немыслимого света
из окна, в котором бьется память.

ОКНО III

Сорок три кубометра зеркала, снов, движений,
тикания часов, зуммера в снятой трубке,
голоса, на который пес до сих пор бежит,
стоит его лишь вспомнить; дебрей обоев, трещин,
слагаемых в письмена - на потолке, фаянсе;
складок белья, посуды, ласки, разлук, объятий,
возгласов, жестов, слов - место имевших тщетно,
так как пустому месту без святости не дано...
Чудесная эта шкатулка размером теперь с орех:
его я держу в ладони, его мне не раскусить.
Так выросший Гулливер зорко следит за орлицей,
несущей над морем домик, где он все еще лилипут.
И телу неловко видеть себя в умаленной форме.
Скукоженное пространство, размером с ослепший глаз,
рвется наружу каплей - кануть во внешний свет,
в то, что я вижу, слышу, даром неся тебе.

ОКНО V

Человек выпадает в окно и, падая, видит сон.
Одиннадцатый этаж, тридцать свободных метров,
три тысячи сантиметров падения, жизни, счастья.
Ему снится день, который снится окну сейчас.
Начало апреля. Талый воздух, огромный воздух.
Муха, очнувшись, бредит спросонок и бьет стекло.
Сосед, открывая пиво, садится на подоконник:
"Теплынь", - говорит с блаженством, - "Ну вот, наконец, весна".
Город, внимая солнцу, становится легче вдвое.
Дворник ведет раскопки, сгребая золы сугроб.
Трамвай забегает в лето, ломясь на зеленый облак.
Тридцать свободных метров, искрящийся столб паденья,
паденья и взлета, медлит, горя, набирая ток.
В руке зажимая эхо прикосновенья к телу,
к предмету его полета, он бьется в осколок неба.
Солнце ныряет в вену. В ладони лежит перо.

ОКНО IX

Сегодня я обнаружил, что окно превратилось в дверь.
Как это произошло - не известно. Известно, что было потом.
Но как превращенье проверить? Как кажимость в явь провести -
вроде бы окно остается окном во двор, но кажется - это дверь.
Тогда я вошел в него - отворил и шагнул. Что я увидел? -
Лужайку, вокруг - дички апельсинов, кусты олеандров, под ними
лежали вон там и вон там и - о Боже! - рядом совсем крылатые звери,
числом всего три. Я подумал в кошмаре - крылатые леопарды,
и вот они встретят меня. Но я оказался для них невидимкой.
Я просто стоял и смотрел на то, чем они занимались.
Вроде бы ничего страшного, вроде бы все как надо - ели они там что-то.
Но вскоре, вглядевшись, я понял, что так меня сразу смутило.
Вся странность виденья была в том, что именно там, за окном, они жрали.
Держа в мягких лапах, урча, они разрывали на части числа...
Числа множились и различались, исчезали в пасти и вновь появлялись.
Тогда я схватил - страшный рык - и мигом таков был обратно.
                                                                                    В руке оказалось три.