 |
|
|
|
|
КОРОТКОЕ ЗАМЫКАНИЕ
Это было в Москве, в конце мая. Огромные городские Тополя сияли новой листвой. Я тогда говорила, что Тополь - король космополитов, ему всюду хорошо, празднично на ветру шелестеть! Вот и здесь, у ворот нашей мастерской, и у гаражей, и у кирпичной ограды трамвайного депо. Всюду-всюду!
Я шила занавес на полу второго этажа, а он, ради куража, ходил по карнизу этажом выше (строение было п-образным), и воздух был наполнен электричеством нашей любви, и только совсем тупой этого не заметил бы, а тупых среди нас тогда не было. Поэтому никто не работал, все сидели внизу, в солнечном дворе, курили и наблюдали, упадёт он с карниза или нет.
Занавес был расстелен во всю длину огромным ковром, весь покрытый трепещущей тополиной тенью, и я валялась на нём, мечтая, как быстренько закончу его, получу деньги и уеду в Крым. Но мысль о Крыме была как бы внешней, а внутренней мыслью был недавний сон, о том, что меня убило молнией (совершенно наповал!); и как, проснувшись после смерти, очень удивительно было дышать.
А там, внизу, во дворе мастерской сходила с ума его подруга и бросала камни в окна. Остальные пытались её унять и превратить всё в шутку. Но каждый втайне желал, чтоб он упал и разбился, и одновременно желал идти по карнизу вместо него.
Прошло много лет и были они очень не спокойные. Но всё обошлось. Меня не убило летящей с крыши льдиной, не сбила машина, не задушили в лифте, не уморили наркозом в больнице... Он нашёл меня в непрестижном районе Лондона, где я жила, не сопротивляясь судьбе, совершенно непонятной ему жизнью. И когда он вошёл - другой сидел за моим столом. Я смотрела на них и думала, что они оба такие молодые и сильные, и равные, и что я не могу сказать кому-то одному - уходи! Оба были вежливы друг с другом, можно сказать, даже слишком, или даже враждебно дружелюбны, и ни один не собирался уходить. Поздно ночью мне пришлось оставить их ночевать в одной комнате.
А наутро во всём доме замкнуло электричество.
КРУГОВОРОТ ОГНЯ В ПРИРОДЕ
Вены такие свежие, голубоватые, напоминающие ветки дерева, а по ним-то - огонь, огонь, огонь! Невменяемым потоком несётся он к голове и в глазах сверкают искры (это не от того, что вы мне нравитесь), искры, - от соприкосновения огня и воздуха, декабрьского холодного воздуха.
Огонь на мгновение смутился и ринулся вспять, мелко рассыпался в ногах, но не заземлился, (это же не электричество!), а стал опять медленно-медленно подниматься к серому камню, что лежит и так уже очень горячий точно посередине сплетения, которое называют солнечным. Не зря, конечно его так называют, хотя то, что там, в сплетении лежит - серое, как брикет угля, может даже чуть темнее. Ему не свойственно краснеть от жара, а наоборот - темнеть ещё больше и тяжелеть, тяжелеть. Круговорот огня замедляет слегка свой разбег, но начинает гореть кожа, особенно щёки - это тебя вспоминают (народная примета). Что ж, вполне может быть. "Серый камень, серый камень, серый камень сто пудов" уже предельно горяч и вполне способен говорить, он растворяет "сплетение", и выплывают горящие буквы, плавно, одна за другой. Колеблются на декабрьском морозе, складываются в слово.
Читай! Это так легко!
* * *
"Тики-тики", - громко говорил обновлённый будильник в сумке. "Тихо-то, тихо-то как в лифте, даже слышно как будильник тикает", - думала. Починила наконец-то. Сколько часов мёртвых в доме оказалось, кто бы мог подумать! Скоро настанет День Великого Кочевья Ненужных Вещей - Новый год. Притворившись подарками, станут они проветриваться от одного дома к другому. Вещи тоже любят меняться хозяевами, это вносит в их жизнь разнообразие. Мне достался Орфографический словарь, а у меня уже есть как раз такой же точно, вот он-то и отправится сегодня в путешествие на запад Москвы. На прощанье погадать? Открываю наугад:
демисезонный, демократия, демобилизация, демон (не дэмон!)┘ А почему собственно не дэмон? Дэмон - это как-то добрее, по-cократовски: дэмоний. Я слушаю своего дэмония. "Отправь, отправь письмо", - советует он. Всё кончено! Отправь его ключ и его деревянного демона, или не демона, а обезьяну, он сказал, что это обезьяна, но на демона очень смахивает, безликая такая тварь.
"Тики-тики", хором сказали остальные обновлённые часы: Слава, Заря, Молния, Ракета и Дружба. "С Новым годом! С новой славой, зарёй, молнией, ракетой, с новой дружбой! Не называй этот опус "Вещи с демонами скорби", пожалуйста. Демоны обитают только в вещах Офелий: возьмите, принц, подарок нам не мил┘а мы - мы механизмы! Мы всегда веселы, нежны и равнодушны."
Ну тогда и назову рассказ: "Нежное равнодушие".
Х. З. К.
Случайно, совершенно случайно ко мне попал её дневник. Это даже и не дневник, а просто тетрадь в синей картонной обложке, заполненная всякой белибердой десятилетней давности: коробки забрать-отвезти; к куртке - подкладку; работы отдать В.; порошок стиральный┘ Далее вперемежку расписание автобусов Тверь-Вышний Волочок с текстом какой-то песни на английском языке: Before loneliness will break my heart, send me a postcard darling┘ (пришли мне открытку, дорогой, пока я не сдохла от одиночества) - и т. д. И снова всякое-разное: Ларису поздравить 7.06. (это меня, значит), "Дон Кихот" - 2 билета (Вера Сергеевна), и здесь же - набросок карандашом чьей-то головы в три четверти┘ засушенные растения между страниц┘ Никогда бы не подумала, что когда-нибудь буду листать страницы прошлой её жизни, да ещё времён нашей короткой дружбы. Как раз в этом году она и кончилась, впрочем.
Она любила ставить даты у своих записей.
1.11. Музей. Бонавентура. Иоанн Креститель - вылитый Мамай, - раскосый и с азиатской бородой.
7.5. Таня - сорок дней┘ и снова какие-то телефоны, рецепты кулинарные (что-то я не помню, чтоб она вообще что-нибудь готовила).
О! А вот и стих, она ещё и стихи писала, зараза!
В холодном сердце нет любви и страха
В молчаньи - злость, в улыбке - кнут
как раз такого мне и надо┘
скажи хозяйка, а, хозяйка
как зверя вашего зовут?
И опять: чайник купить, фотки отдать, слайды-дубли, двадцать грамм того, двадцать грамм сего┘
Но вот самый звездец! "1987-88 у меня было 20 мужиков." И дальше перечень всех по порядку и, конечно же, даты, даты: число, месяц и год. Всех записала - с первого по двадцатого. Иногда имя или инициалы заменяла профессия, как например: ╧ 4 - таксист. Возле ╧ 8 и ╧18 стояли восклицательные знаки. Да, ╧ 18 не имел ни имени, ни профессии. Он обозначен был тремя буквами - х. з. к. (так мы именовали тех, о ком неизвестно совсем уж ничего). Но я-то знала, кто это был! Даты. Даты! Надо же, такая память на даты, и такая забывчивость на имена!
И ТОЛЬКО НАДПИСЬ "ВЕРОНИКА"┘
- Эх, зря я шары-то вырезал, тебе бы понравилось.
- ??? Глупый ты, нравится не с тем, у кого "шары", а с тем, кого хочешь!
- Вот как ты всё повернула, я по-другому хотел. Хотел сказать: ты там уезжай, работай и знай, что я тебя всегда здесь жду. Нет, ты не подумай, я ж тебя двадцать лет как люблю, не могу просто так, очень впечатлительный. Я ведь всё помню, и как с седьмого этажа тебя свешивал, и как волосы поджигал, стыдно мне так, Вероника. Уже когда в Казахстане жил, это уже после зоны было, в Москву на пару дней приезжал, всё на окна твои смотрел, злился, что деревья повырастали, ничего не видно. А тебя, оказывается, здесь давным-давно и не было.
- Из-за седьмого этажа не горюй, ведь не выкинул же, а если б выкинул, другие хорошие парни тебе, может, спасибо сказали бы. Я сама тебя дразнила, смеялась над тобой, ты - мужик, а я - принцесса, думаешь, я не видела, как ты стоишь передо мной сам не свой и слова сказать не можешь.
- Ну, подразни сейчас меня, как тогда.
- Не могу. Другая совсем стала. Даже если захочу, - не смогу.
- Ведь так и не говорили никогда с тобой.
- Да мы и виделись-то, только когда ты убивать меня приходил. Но я всегда знала, что ты меня любил.
- Не любил, а люблю. Скажи только, всё для тебя сделаю! Скажи, дом взорвать - взорву, построить - построю. Мне ведь что скотину завалить - раз плюнуть, что человека. Как я все эти годы, что мы не виделись, жил, - если кино снимать, - мексиканский сериал - полная туфта по сравнению. Четырнадцать лет крестьянином прожил, 35 га земли имел, свиньи, коровы, ну представь, я, москвич, а? Все местные поначалу приглядывались, да что он, москвач, может┘Потом сошёлся с одной, с ребёнком взял, хозяйство ей поднял. Не любил, а привык. Сын родился. А потом она с молдаванами┘, жили они у нас там, в общежитии, гагаузы. Ну, я как узнал - туда, но, видно, их предупредили, бегите, сказали, это ж Седова баба, он вас живыми не оставит. Все и разбежались, одного только зацепил. Опустил и отпустил┘
Потом всё продал: скотину, машину, пять мотоциклов┘ Всё пропил. И в Москву.
- Да. Прям как в сказке про дядю Колю: "Усё было, усё пропил! Страх и горе! Страх и горе!"
- Нет. Страх был позже. Я ведь до чего допился, упал возле дома, а соседи - cкорую, - те приехали, глянули - пульса нет, труповозку вызвали, они меня в простыню и в морг в седьмую онкологическую отвезли. Очухался, смотрю, что-то носилки подо мной из нержавейки, в вытрезвителе таких никогда не видел, свет синий, кафель кругом┘ Тут двери открываются, я говорю: братан, сколько времени? А он мне: О, покойничек ожил! А ну давай греби отсюда. Выхожу, на троллейбусе до "Океана" доехал и домой, мимо магазина, конечно. А там дружки мои стоят, ну и понятно, за упокой выпивают, я им: что, блядь, не ждали! А они: да мы думали, ты крякнул, сами видели, как тебя вчера увезли, участковый наш радый был, сука.
┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘.
- Простая ты. Легко с тобой.
- Простая-то простая, да не очень. У меня восемь глаз. Со мною жить невозможно
- Я бы тебя на руках носил. Что ты смеёшься. А его, твоего мужа там, не мужа, знал бы, в яслях задушил. Скажи честно, зачем меня позвала?
- Ты сам меня окликнул┘
"Летучая рыба случайность
и вода говорящая "да"┘
- Чего?
- Ничего. Я подумала: он меня двадцать лет любил, когда же, если не сейчас. Я ведь уеду скоро опять, а приезжать сюда мне больше не к кому.
- Тебя по телевизору показывают, а я смотрю и думаю: вот я её 13-летней пацанкой знал. Зачем ты имя сменила такое красивое - Вероника┘ Мне нравилось очень. Песня была такая: ┘ и только надпись "Вероника"┘ Помнишь?
- А мне твои веснушки нравились очень, куда дел?
- Cлиняли. А в детстве ох как я их ненавидел, пемзой тёр. Тётка утешала: девки оближут.
- Cкажи, а что это у тебя наколка без лица. Кто это?
- Амазонка. Не доделал, в ШИЗО забрали, да и потом как-то не до этого было... Да и сейчас всё не соберусь, объявлений-то полно в газетах.
- Ты всё-таки соберись, сделай ей лицо, пустота в шлеме, - cтрашно уж очень.
- А ты мне фото своё оставь, когда уедешь, вот с тебя и сделаю и надпись поставлю: "ВЕРОНИКА".
УЛИЦА СКРЫТОГО СМЫСЛА
Что-то я по телефону не расслышала: то ли Зинхаймвег, то ли Цинхаймвег, что в обоих случаях звучало забавно, а я старательно искала в аллюзиях положительные эмоции, чтобы принять необходимое за желанное и внести в свою работу максимум артистизма. О кей! "Путь скрытого смысла" или же "Дорога к оловянному дому", а ехать надо. (У меня вообще привычка переводить названия улиц.) И такие бывают чудеса, вот есть тут улица Отелло, нет, правда - Отеллоштрассе. И сразу вижу, как уличный Отелло душит Дездемону и говорит: у, сука злоебучая, и что они все в тебе находят, мышь ты белая... а Дездемона хрипит виновато: да я сама удивляюсь... Или другая - Херцшпрунг - прыжок сердца... Проезжаю мимо дома, в котором жила Данай, и сдавала во время своего отсутствия комнату своему другу, а моему возлюбленному, и каждый раз сердце совершает этот самый шпрунг, и ведь есть в этом слове звук струны, нота уже не звучит, а воздух вокруг всё ещё звенит.
Записав на клочке адрес я завела наш автобус и поехала на поиски этого "скрытого смысла".
Июльский город был почти пуст. По радио вчера сказали, что десять тысяч покинуло Берлин в эти дни, и это явно так и было. Машина плавно рассекала воздух под психоделическое регги "Burning Spear", экваториальный голос лениво и с сильным эхом выводил:
...они убили моего папу папу папу...
увели моего брата брата брата....
Форма полностью уничтожала содержание, и из песни протеста получалась нечто созерцательное. Я думала о чём-то незначительном, проезжая индустриальные окрестности вдоль Шпрее, и, переехав мост, повернула в направлении аэропорта. У светофора переглянулась с парнем из желтого рено, он мне улыбнулся в знак солидарности любителей желтых машин. "Сымпатычный", - подумала я словами Элизабет. Как же я хочу закончить эту работу побыстрей!
Подъехав к домам, напоминавшим бараки в посёлке Сельская новь, я остановилась возле узкого въезда во двор у железной перекладины, похожей на шлагбаум, которая была опущена и закрыта на висячий замок. Возле него три старых женщины громко ругались по-русски.
- Мина, я молюсь за твою маму в синагоге, а ты мне жалеешь эти два плафона. Ты слушай (это уже в мою сторону), она мне сказала, шо не отдаст мне это зеркало без дивана, а нужен мне её диван? Мне даже некуда его поставить. Девочка, мамочка, ты мне как дочь, ну скажи, есть же люди - за копейку удавятся. Она мне ещё и говорит: лучше б я с вами и не связывалась, а в красный крест бы всё это барахло.
Погрузив какие-то пыльные предметы, две из старух и какой-то мужик средних лет уселись в мою машину. У мужика было простое обветренное лицо степного истукана. Без всякой куртуазности он выругался и сказал: а что, Софья Марковна, дорого здесь похороны, да за десять тыщ весь Кустанай похоронить можно! Въёбываешь здесь на стройке, своим посылаешь, посылаешь, всё им мало, мало, а без меня - всё! - труба дело, думают, здесь бабки с неба падают. Сказал им, - да передохните все, пришлю триста марок на похороны, дешевле станет.
"Материи свойственно притяжение, - подумалось, - вещи манят живые силы как магнит, заставляя их вертеться вокруг". Тетя Софа (так она мне себя назвала) везёт себе желанное зеркало и к нему ещё какой-то пыльный саркофаг, - Володька (ныне Вильгельм) гору каких-то старых досок на шарнирах, а тем временем Томас Эехальт истязает свою плоть кунфуистскими упражнениями, чтобы оторваться от материи, а вместе с ней от воспоминаний, от дедушки офицера СС, от мамы-пенсионерки, обеспокоенной вопросом: как идёт твой гешефт, Томас?, от жены - активистки партии "зелёных"... чтобы превратиться в сгусток силы без имени и национальности, перестать сверять часы с расписанием и желания с предписанием.
Дочь тети Софы пила кофе и с интересом меня рассматривала, я ей показалась спортсменкой почему-то. "Да мне тысячу в день плати, чтоб я спорт трайбала - не буду! - сказала она. - Мне тут диван, тут сладкое что-нибудь, а на мне чтоб всё блестело, желательно золото." - Нет, спортом я не занимаюсь, просто двигаюсь много, почти не успеваю присесть даже, нет, спасибо, кофе не хочу, надо спешить уже... до свидания...
Через пятнадцать минут сижу в крутящемся кресле, готовая к поединку с дамой, которая считает меня уже своей добычей. Мы отчасти нужны друг другу, но она может меня использовать только в случае если узнает правду обо мне, а я могу её использовать и без этого, она всего лишь посредник страховых компаний и заодно "разводная" (как говорит Лёша Фёдоров), вписывает наивных и неопытных в разные денежные афёры. В пять минут после взаимных реверансов мы разыграли блиц двух школ восточно-европейского единоборства, её учили цепляться - меня ускользать. Моя победа была лёгкой, ведь ускользать я училась очень давно и почти в совершенстве освоила это искусство. Надо сказать, что она была лёгким противником, оттого что не была достаточно обаятельна.
ЛЯГУШАЧЬЯ КОЖА
- Она живёт двойной жизнью. Ты скажешь, а кто не живёт? Ник говорит, даже поезд идёт по двум рельсам. Вот, лежит как футляр от мумии из Британского музея, или скорее как мумия в разлуке со своим футляром, может спит, может притворяется.
- И давно это?
- Что давно?
- Чтобы днём вот так лежать.
- Да относительно.
- И не делает ничего?
- Ничего. А, нет - в рукомойник воды нальёт иногда и порошок насыпет. По ночам ещё машину заводит и где-то ездит. Я смотрел, бензина много тратит, действительно ездит. В любую погоду.
- А на вопросы отвечает?
- Иногда. Но чаще говорит, что не понимает, о чём я её спрашиваю.
- Может, нервы?
- Нет, что ты! Нервы? У них?! Я ей: скажи? что с тобой в конце концов? "В конце концов лежит начало," - отвечает. Издевается.
- Раньше надо было┘ Мама была против.
- Ты же сам сказал, что должен же быть какой-то выход, папа.
- Ну, я вовсе не это имел в виду. Для нас это нонсенс, ты же сам понимаешь. Твой дядя Мэтью считался ненормальным, когда женился на женщине на десять лет его старше, но чтоб такое! Между прочим, она его и похоронила.
- Но ведь она другая, совсем другая. Ей всего больше дано, на десятерых бы хватило.
- Вот именно. А ты ей дал ещё и Британский паспорт, что ей, авантюристке только и надо было.
- Если бы ей был нужен только паспорт, она бы его давно имела.
- Да уж, конечно: любой бы счёл за честь┘ Один субъект на её концерте спрашивал меня: а это кто, "он" или "она"? Я ему: ОНО! И это правда, Роджер. Это не женщина, а существо.
Он сжёг мою кожу, зелёную в огненную крапинку. Беру аккорд, а клавиши не звучат, хочу петь и задыхаюсь. Меня стыдятся, мою кожу сожгли, чтобы я была как они, чистые, с целлофановыми лицами. Теперь лежу, ращу новую, но она будет другая. Мне нужны тишина и одиночество. Он выучил несколько слов на моём языке: у тебя нет сердца. Нет. Но я люблю душой, она становится больше меня самой и, оставляя меня любит всех и всё, а сердце ваше чувствует только собственную боль, ревнует и разбивается от зависти. Я подняла его стрелу из любопытства и по ней угадала владельца. Экономный.
ФОТОАППАРАТ - МАШИНА ВРЕМЕНИ
Думала Кристина, глядя на свою прошлогоднюю фотографию, сделанную в то счастливое лето в привокзальном автомате, в Варшаве, когда они ждали автобуса и впереди была ещё целая неделя вместе. Да, так я выгляжу сейчас, а тогда только удивилась: и откуда лицо такое незнакомое, в глазах ужас и тоска.
Открыла книгу, что он ей подарил, тогда ещё, давно-давно. В.С. В книге оказалась белая бумажка, а на ней его рукой ... Как я люблю тебя... Страница залита чем-то тёмным, кофе? Его неловкость и опрокинутая чашка. Понюхала. Не пахнет. Давно, В.С. А сколько прошло? - Подумала: ну год от силы. "...Пани купите расчёску у вас красивые волосы дай вам Бог счастья на всю жизнь очень вы друг другу подходите это я не от зависти просто добра вам желаю..." Просто добра просто желаю просто просто рынок провинциального польского городка пыльно жарко пёстрые ларьки снующие под ногами худые собаки осы у прилавков со сладостями. Здесь прошло детство Кристины.
Берлин