 |
|
|
|
|
Лет пять назад в одной общаге-развалюхе недалеко от бульварного кольца жили-были два студента-философа. Звали друзей Алик и Толик. Друзья они были - не разлей вода, только Алик постоянно ходил счастливый и довольный, а Толик, наоборот, - был исключительно печальным и несчастным типом.
- Смотри, пиво привезли! И стоит дешево. Возьмем канистру! - кричал Алик, но смурной Толик брал кружку, делал глоток, протягивал Алику, и пиво действительно было отвратным - и Алик это признавал; или хорошим, и тогда Толик тащил три канистры с такими чудовищно грустными глазами, что Алик бы и сам заплакал, не будь он давно знаком с Толиком.
И девушки им противоположные нравились - Алик был всегда непрочь с приземистой пэтэушной хохотушкой, желательно блондинкой, а Толик нуждался в смуглых, образованных, знающих не менее двух языков худых как вобла брюнетках. Впрочем, женщины Толика стремились к Алику, а женщины Алика, увидев Толика, млели, говорили глупости и даже теряли сознание. А придя в себя, предательски возбуждались.
Алик и Толик даже не знали, что им делать. Вначале их это возмущало, потом настораживало, потом - привлекало, ну а потом они решили отнестись к этому философски и перестали обращать внимания на житейскую неразбериху, вкусов своих не меняя.
Наконец, когда прошло пять лет учебы и пришла пора покинуть философскую общагу ("уютную и гаденькую" - по определению Алика, "беспрецедентное логово" - по словам Толика), каждый из них твердо решил жениться на женщине с кровом и московской пропиской.
Неудивительно, что за Алика схватилась знающая латынь, португальский, эсперанто, кун-фу, Лао-дзы, греческий, - доцент геологии, брюнетка-экономист Алена, а Толик попал к голубоглазой буфетчице Наташе, целыми днями балабонящей о тряпках или поющей жалостливые эстрадные песенки.
"Во всяком случае, теперь мне не нужно радио", - подумал Толик и сам удивился своим мыслям. Семейная жизнь делала из него оптимиста.
"Ты никто, чтобы жить с такой бабой, как я", - шептала Алена, швыряя на письменный стол Алика пакет молока и тарелку с яичницей. Склонившийся над диссертацией провинциальный глупец Алик, казалось, думал о том же самом. По странному закону судьбы Алик и Толик виделись ежедневно - жены их жили в соседних домах на краю Москвы, у кольцевой дороги - только дом жены Толика был внутри кольцевой дороги, а дом жены Алика - за ней.
Алик допивал молоко, вставал из-за стола, молча подходил к окну и видел подошедшего к окну Толика.
- Надо же, как все гигантски изменилось, - говорил Алик в телефонную трубку.
И Толик чуть ли не впервые в жизни с ним соглашался.
Шло время. Экономист Алена высчитала, что пришло время открыть закусочную на кольцевой дороге, что она незамедлительно и сделала, одолжив деньги у всех известных ей родственников - своих и Алика. Алик пытался не перечить, хотя его бесило, что с утра до вечера ему как проклятому придется стоять за кассой и улыбаться смурным клиентам. Это так разозлило Алика, что он стал улыбаться в два раза реже. "Этот хваленый мир хуже бутерброда с сыром", - однажды, улыбаясь, подумал Алик.
В один прекрасный день Алик подошел к окну своей закусочной, и на другой стороне кольцевой дороги обнаружил обжорное заведение - "Наташа", и растерянного, но улыбающегося Толика на пороге. На первых порах в обязанности Толика входило зазывать народ и закрывать за ним дверь. После работы Наташа кормила его с ложечки, требовала исторических анекдотов, а однажды сошла с ума и стала учить эстонский язык. На этом Наташа не успокоилась и купила тренажер.
То ли тренажер оказался удачным, то ли Наташа была расположена к этому, но за полтора года интенсивных занятий Наташа похудела почти в два раза. Окна ее конторы выходили на шоссе, располагаясь прямо напротив окон Алика, уже неплохо разбирающегося в премудростях бухгалтерского учета. В свободное время Алик любил подглядывать, как Наташа весьма умело морочит голову инспекторам, поставщикам и проверяющим в своей конторе на другой стороне шоссе. Подле нее сидел Толик и жадно учился уму-разуму.
Дела Алены шли хорошо, усталые путники с удовольствием ели, жрали и закусывали, с набитым животом садились за руль и мчались дальше. Иногда Алена сама разносила им еду, она нравилась нескольким постоянным клиентам, но дальше легкого флирта (после тех двух неудачных попыток, о которых ей не хотелось вспоминать) дело не заходило. Еда, которой она занималась с утра до вечера, пришла ей на помощь и спасала от тоски.
Весной, расчищая снег, Алик свалился с крыши гаража и сломал руку, но по-человечески Алена этого не заметила, хотя и дала больничный. Толик, узнав об этом, неожиданно для себя подумал, что ему живется лучше, чем, Алику, и что, случись с ним эта ужасающая катастрофа, Наташа бы от него не отходила. Ужасающая катастрофа повторилась, и Толик оказался прав. Наташа мигом закрыла кафе и три дня не отходила от его постели, пичкая мармеладом и баварским пивом.
Алена поправилась и раскрасила волосы в любимый с детства рыжий цвет. Теперь она стала напоминать порядком похудевшую Наташу, да и друзья постепенно становились похожими друг на друга. Заброшенные непохожие диссертации валялись в одинаковых зеленых папках, книги и журналы перекочевали в связки и очутились на балконах, Алик посветлел и чуть осунулся, а Толик, наоборот, возмужал - расправил плечи, стал темнее и как будто выше. Португальский и греческий Алена забыла, и к счастью, потому что спеси и гордости у нее от времени, ласки и домашней пищи заметно поубавилось.
Когда следующей весной Алик сломал ногу, убирая снег с крыши, Алена опомнилась, утешила Алика и отвезла в казино.
Через три с половиной года Алик и Толик стали так похожи, что новому русскому горожанину, повадившемуся ежедневно завтракать в "Наташе", а после работы перекусывать в "Алене", отдавая деньги приятному расторопному человеку (Толику), приходилось вечером встречать его в "Алене", куда он заезжал по дороге с работы. Трудно сказать, как называлась новая философия бодрого менеджера Алика, как две капли воды похожая на философию Толика. Вряд ли они исповедовали золотую середину.
Горожанин, ежедневно навещавший "Алену" и "Наташу", ленился выяснять ненужную ему правду, суть и причину истории о похожих хозяйках кафе и их работниках, ни к чему ему было это. Когда-то этот горожанин был панком, и у него был друг, довольно безобидный хиппи, как и он, весьма изменившийся с тех пор. Может, они теперь вообще неотличимы. Да и не в отличии дело. Теперь ни в "Наташе", ни в "Алене", нигде им не зададут лишних вопросов, бессмысленно теребящих гордость.
Пять против одного, что Зина уже умеет рисовать волшебный круг. Может быть, у нее все хорошо. Удачи ей, здоровья и любви. Счастья в браке, соли, хлеба, любимых, послушных заботливых детей, когда будут.
Зина не удержалась и заговорила о своих новых способностях, когда я по старой памяти машинально набрал ее телефон и не повесил трубку, как полтора года назад, когда я ошибся точно так же.
Поболтали, вновь почувствовали тепло и симпатию, даже захотели встретиться. Зинина жизнь переменилась - она разъехалась с родителями, устроилась искусствоведом на таможню, стала потихоньку двигать чашку на столе, усилием воли успокаивать знакомых беременных женщин, и вот теперь - пробует рисовать волшебный круг.
- Тебя кто-нибудь учил?
- Сама, по книжкам. Это не так сложно, как кажется.
Еще немного, и я стану ее уважать. Так сильно, как любил когда-то, душным зеленым летом, уже затхлым от трехлетней давности. Я давно хотел посмотреть, как рисуется круг, Зина обещала, что я все увижу, так оно и вышло. От нее я услышал точную дату экзамена, шестой год подряд проводящегося в рамках тотальной проверки знаний интеллигенции.
В последнее воскресенье апреля нас созвали на экзамен по химии, на который следовало явиться под страхом лишения диплома (все окончившие вузы одноклассники были моментально разысканы и вызваны на экзамен). Конечно, мы явились как миленькие (все-все-все, но уже без Винни-Пухов). Мы, с нашими знакомствами, амбициями и привычками, все мы притащили себя на экзамен (всяческая суета чуть ли не каждый день происходит со мной и моими друзьями, инстинктивно пытающимися устроиться в поролоновой норке между стальными зубьями искусства и жизни, хотя какое им дело до того и другого? Аллюзия неточна и неконкретна, но сказать о них точнее не представляется возможным, поскольку сами друзья сидят на игле, деньгах или далеком собственном будущем. Впрочем, довольно о некоторых из них, тем более что четверым моим одноклассникам пришлось бросать ежедневные дела в Сан-Франциско, чтобы срочно прилететь на нежданный московский экзамен. Находясь в опасной близости от реальности, они выглядели устало и возбужденно, как и положено выглядеть современным героям, как выглядели два года назад, например, когда, уже переселившись туда душой, они стояли в очереди в Америку, заранее вглядываясь в проблемы будущей жизни. Но не о них, конечно, речь.)
Несмотря на многолетний опыт, районо трясли приступы фантазии, в этом смысле экзамен обещал быть строже, чем в прошлом году, в то же время проходил он не у черта на рогах, как раньше, а в огромном загородном, близком от Москвы Дворце Знаний.
Я попал в пробку, сильно опоздал к началу, стоял растерянный, единственный, все еще не получивший суп, мясо и кашу. Незатейливый бесплатный обед (еще одна выдумка районо!) давали на другом конце коридора.
Нас было человек пятьсот. Устав от ожидания, люди ходили, привычно преодолевая скуку. Казалось, что каждый двигался по огромному плохо нарисованному кругу. Так бродит толпа, дожидаясь самолета в бескрайнем аэропорту. Прилет, отлет, тоска, чужие чемоданы. Химию я знал смутно, так что моральных прав торопиться и жаловаться у меня не было.
Мы покорно ждали начала.
Элегантный зал напоминал Георгиевский зал Кремля.
Кучка преподавателей держалась вместе. Некоторые из них виновато улыбались. Память подсказывала элементарные формулы, нашептывала ненужные правила, поражаясь тому, что я до сих пор слово в слово знаю их звучание. Бравый учитель осторожно назвал меня по имени-отчеству, протянул билет и повел к ретортам. Через две с половиной минуты я с трудом распахнул огромные двери и вернулся к своим.
Одни прочищали горло, другие лихорадочно учили, третьи старались смотреть в окно (страна, небо, дерево); девушки в легких платьицах докрашивали губы и репетировали улыбку перед зеркалом. Никогда не забуду парня в лохмотьях, сидящего под колонной с учебником химии на коленях; суетливую беременную женщину, которая как бабочка сновала между колонн. Женщина хотела получить пять, и как заразу разносила панику. Что-то пела бывшая отличница в рваных белых колготках.
А мы, сдавшие экзамен, катились по озаренным солнцем коридорам волнами теплого моря, усталыми и довольными. Две женщины в белых халатах предлагали сыночкам и дочуркам препаршивые вокзальные пирожки, так бодро и радостно, как будто им дали премию, как будто все плохое оставлено далеко-далеко, и его больше никогда не будет... Результаты задерживались, мне надоело ждать. Я надел очки и пошел искать своих, бродил по коридорам огромного Дворца, прислушивался к разговорам в аудиториях, пока Макар не догадался позвонить мне на мобильный.
Мои школьные друзья, закаленные временем балбесы, не отступающие несмотря ни на что, тусовались в ближайшем баре недалеко от Дворца Знаний. Почти все уже сдали экзамен, выслушали неожиданные напутственные слова, посмотрели самодеятельность на пятом этаже, съели положенные три булочки и два блина.
Упрямый Макар раздобыл нож и опять вырезал им на парте. Каким чудом он закончил институт, интересно? Андрюша выбежал на несколько минут и принес пива (на улице перед баром пиво стоило дешевле). Андрюша пил его, закрываясь локтем от официанток. Мало кто изменился, и мы с радостью узнавали первоначальные черты друг друга, оживляя в памяти проделки первобытной молодости.
В баре было чистенько. С минуты на минуту должны были объявить результаты экзамена по химии. Зина стояла у биллиардного стола. Облокотившись на сукно, она дорисовывала магический круг, предохраняющий от сглаза. Если круг сработает, то у всего нашего класса будет все отлично. Маша Милякина не удержались и, не дожидаясь результатов, открыла шампанское. По рукам ходили мокрые от вина сигареты и приятные на вид семейные фотографии.
Наконец, Зина дорисовывает волшебный круг, который и впрямь предохраняет от сглаза (я уже чувствую это), тепло искрами разливается по телу, а вот уже щедрый и предупредительный параллельный класс, оторвавшись от шашлыков во дворе, в лице лучших его и щедрых представителей (Вадика Скворцова, Егора Скворца и Ксюши Жгут) посылает нам в подарок кассету, становится тихо, когда официант включил видак, Макар откладывает в сторону нож, режущий дубовую скамью, Зина оборачивается, подходит ближе к телевизору, не сразу пропадает время, крохотный видак показывает прошлое, оно, расслаиваясь, шелестит страницами, шуршит и мелькает как пластмассовые листы в механическом железнодорожном справочнике, не сразу растворяясь, как мокрая газета в блюдце с водой, мокрые буквы яснеют, никогда не растворяясь до остатка.
Не буду описывать прошлое лето, до которого три с лишним часа лета, этот любимый мой город на Красном море, мало изменившийся за год (его меняет не время, а времена года, жаль, что не я прилетел туда в этом замечательном прошлом году), этот город конца августа, вдруг ни с того ни с сего превратившийся в пылавшие каменные джунгли. В городе веяло северной двадцатиградусной прохладой, красотой и строгостью; теплые камни сделали мостовую, по которой легко дойти до далеких, вывороченных с корнем гигантских пальм на краю города, почти крае света, в садах из поваленных пальм так легко бегать взрослым и их детям, по единственному саду на земле, в котором валяется столько огромных пальм. Ходят ужасные слухи, что сад собираются привести в порядок.
Такой вечер и закат стоят огромных денег, и жаль, что они пройдут (останутся в памяти, в помойке, в копилке, в чьем-то сейфе, да где еще?). День и вправду прошел - пора возвращаться в номер, потому что вернуться домой нужно было позавчера, или хотя бы завтра. От этого вероятного опоздания веет холодком, как от холодного ярко блестящего в темноте ножа (отраженный фонарь наблюдает и подмигивает).
- Какой сегодня день?
- Вторник.
- Дурак! Понедельник. Во вторник мы уезжаем.
Кафе озаряется вспышками русской речи. Одноклассники счастливы, что могут подслушать чужие бестолковые разговоры за соседним столиком, происходящие год назад далеко отсюда. Они ненамного тише беседы наших друзей из параллельного класса.
- Я хочу в этот сад.
- Иди, если хочешь.
- Можно?
- Ну разумеется, я же тебя не держу.
Гудящий паром везет на родину шесть до сих пор неразлучных друзей из параллельного класса. Одна из них - Ксюша Жгут, которая смотрит этот фильм вместе с нами.
- Как вы думаете, Ксюша, неужели тебе никогда не хотелось выскочить из парома и вернуться обратно?
- Я хочу в этот сад.
- Иди, если хочешь.
- Можно?
- Ну разумеется, я же тебя не держу.
Три года назад я возвращался на том же пароме. Перепутал лифт, палубу - забрался в трюм к машинам, сгоряча выскочил из лифта, бродил в бензине и тесноте, пока не нашел дорогу наверх, к людям, в первом же баре наткнулся на девушек из родного института, торопящихся в Москву, на экзамен по химии. Впереди два дня парома - время как следует рассмотреть друг друга, что мы незамедлительно и делаем. Девки на два года старше, им наплевать на экзамен по химии, в котором нет смысла. Главное, что нам здорово. Здорово, что мы встретились в таком замечательном месте, в это удобное для нас всех время. Как говорится, мы быстро сошлись характерами.
Девчонки вытаскивают из чемодана любительский фильм, вызывают горничную, заказывают проектор, берут нас с собой в кинозал. Мы едем в медленном лифте на самое дно парома. Кинозал - под машинами.
Гаснет свет. Мы видим, как пять уже знакомых девушек по странному стечению судьбы, желаний и обстоятельств бегут по городу, из которого, рассекая бурые, еще теплые морские воды, уезжает на Крит паром, как две капли воды похожий на наш. Пять девушек бегут в рукавицах, шубах и шапках по вечерней улице.
- Девки, вы что сдурели! Зачем нам смотреть фильм, в котором холодно?
- Не волнуйтесь, парни, это шутка. Сейчас будет пожарче, - объясняют девушки.
Под стульями, метрах в пяти от нас плывут любопытные рыбы.
Да. Мы правы, что не ушли, и вот ненормальные пятеро разгоняются, бегут быстрее и быстрее, сбрасывая с себя шубы, перчатки, шапки, приближаясь к темной воде (а впереди уже видна средиземноморская темная вода), кричат, сбрасывая с себя кофточки. В фильме нет звука. Фонарь светит им в лицо. Они счастливы. Девочки раздеваются, скрывая наготу под водой, отворачиваясь от камеры.
Вот одна из них повернулась вполоборота к нам и, улыбаясь, шагнула навстречу. Собрав в узел мокрые волосы, стала раздеваться, торопясь успеть, пока не кончилась пленка.
- Ну что, теплее?
Сейчас она кричала нам из проекционной, сматывая пленку. Взахлеб говорила об ужине, который дает капитан парома в честь своих пассажиров. Конечно, это входит в стоимость перевозки, хотя приятно, что такая забота, одно особое приглашение чего стоит - помощники капитана лично стучались в каюты, напоминая об этом, хотя к ней стучался даже сам капитан... Кто из этих пяти девчонок сейчас помнит, что получила на диком экзамене по химии? Я тянул шею, пытаясь заглянуть в проекционную. Девочки рассматривали фотографию моей классной руководительницы, которая вот-вот займет второе место на конкурсе самодельных бикини. А я опять забыл ее поздравить. Вместе с фотографиями из кармана пиджака выпали деньги. Я шарил под креслами, поднимая мелочь с пола. Не хватает одной бумажки. Краем глаза вижу пьянку, Зину, всех нас, сдавших экзамены. Объявляют результаты.
- Зина, где ты? Что ты рисуешь на доске? Волшебный круг еще там? Ты меня слышишь?!
Может быть. Хотя вряд ли. Это ведь не стакан по столу двигать.
Девушки гасили свет в проекционной, обсуждая званый капитанский обед, и опять приглашали нас с собой. Я еще не знал, что скажу капитану. Во всяком случае, шальная мысль об изменении курса парома кажется мне подходящей. Думаю, что это многих устроит. Хотя бы на два часа очутиться в саду поваленных пальм, успеть, пока его не привели порядок и не превратили в парк. Это уж точно.
Девчонки шли по коридору, думая, что бы надеть к обеду. И мы снова о себе не знали, как не знает о себе граната с выдернутой чекой. Паром, добираясь до острова, удаляется от сада. Самолет заправляется.
Давно пора настроиться на лучшее, нестись вперед со скоростью воздушного поцелуя, и соскочить с приевшейся орбиты. Еще один удобный способ изменить жизнь к лучшему. Или плюнуть на все и оставить все как есть? Но сперва отыскать свою каюту, взять фонарик и найти свои деньги под креслом проекционной. Или попробовать нарисовать волшебный круг и направить корабль обратно? Представить себя через два года, после сданного экзамена, сидящим с одноклассниками в баре, напротив строящегося Дворца Знаний, например. Это займет десять минут, не больше. Зина, склонившись над биллиардом, затаив дыхание, рисует волшебный круг. Кажется, я получил пять - еще одна пыль, которую можно стереть. Мобильный телефон звонит.
Тель-Авив
