 |
|
|
|
|
УТРО АНГЕЛА
Просыпаясь рано, я мог долго разглядывать его спящее лицо, оно было совсем иное, нежели днем, когда он бодрствовал, но этого, кроме меня, никто не знал, поскольку он всегда мечтал жить один. Я разглядывал его, иногда словно бы погружаясь под тонкую кожу век и врываясь в его сон в виде неосознанного ощущения, тайного присутствия, он часто улыбался, когда я щекотал его слепые зрачки. Он знал о моем существовании, но лишь спящий мог выиграть у меня в прятки.
Иногда я менял ход событий в его снах, давая ему возможность оторваться от земли как раз в тот миг, когда преследователи уже готовы были схватить его, и они оставались внизу, изумленно наблюдая за его скольжением в сероватой выси, а он радостно барахтался, по невежеству делая плавательные движения, чтобы - так он считал - удержаться в воздухе.
Но чаще всего я просто ждал. И он, проснувшись, неизменно отправлялся на кухню завтракать, тут мне всегда было скучно. Однако потом он брал ручку и садился за работу. Некоторое время еще неподвижно смотрел в бумажную пустоту, и мне становилось жаль его. Я клал ему на темя свою прохладную ладонь и чувствовал ответный жар, и тогда он писал - бедняга, он писал все, что я хотел, и каждое слово было для него лишь сладостной возможностью предположения, он словно бы создавал все это сам, совершенно забыв то, о чем знал еще недавно, блуждая в недрах собственного сна.
Так продолжалось почти до полудня.
СИНТЕТИЧЕСКИЕ РАССУЖДЕНИЯ, ВЕТВЯЩИЕСЯ, КАК ФРАКТАЛ
- Подобно тому, как человек - произведение Божье, подобно тому, как человек сторонится Бога и смело рассуждает о возможности или невозможности Божьего существования, произведения самого человека имеют свое одушевление, ими наполнено иное измерение.
Впрочем, судя по всему, эти одушевления в действительности есть, некоторые из них могут показаться нам уродливыми, однако в их мире - другая система ценностей, другое понятие красоты.
Собственно, и понятие красоты имеет некое одушевление, как и любое другое понятие, любое другое слово.
Бог - такое же человеческое произведение, как и человек - произведение Божье.
Мы смеемся над Ним, а Он смеется над нами. Мы бедны, поскольку видим лишь бездушную изнанку вещей, Он богат, поскольку изначально предусмотрен диалог между Ним и понятием красоты, между Ним и столовым ножом, между Ним и именем, между Ним и смирновской водкой, между Ним и "Монадологией", между Ним и Богом...
И даже между Ним и человеком, эдакая софилософия, обедняющая человечество и обогащающая Бога.
Язык этих диалогов нам неизвестен. Мы смеемся, смеемся, и молчим. В молчании мы становимся частью Дао. -
Я закрыла рот и в полной тишине посмотрела на присутствующих. Первым не выдержал Карл Иванович. Неестественно пискляво он проговорил:
- Интересно, а кто, собственно, отвечает за похороны? Закройте, наконец, покойнице глаза, и давайте побыстрее прощаться, а то жара, знаете ли, всякое может быть.
Мои веки одеревенели и не смыкались. Тогда решили поскорее закрыть гроб крышкой, чтобы пришедшие на похороны не чувствовали некоторой неловкости. Закрыли.
И в тот самый момент Бог, или, во всяком случае, То, Что принято среди людей называть Богом, пощекотал мне живот. Представляю, как содрогнулись - в последний раз - мои знакомые и родственники от глухого хохота, долетевшего до них из гроба.
КЛАССИКА
Еще в редакции меня предупредили о странности моего будущего собеседника. Чувствуя всю важность задания и снедаемая непонятным страхом, я постучала в дверь комнаты. Скрипучий голос, принадлежавший, очевидно, хозяину, пригласил меня войти.
Поначалу мне показалось, будто в комнате никого нет, но я на всякий случай громко представилась.
- Очень приятно, - произнес все тот же скрипучий голос откуда-то сбоку. Я повернулась. Примерно на уровне моих глаз на стене была закреплена корзиночка, в которой лежала крупная человеческая голова со слегка выпученными светлыми глазами. Голова, к моему ужасу, смотрела прямо на меня. - Вы любите классику? - спросила она удивительно дребезжаще. И, не дожидаясь ответа, закатила свои немыслимые глаза в сторону шкафа, на котором стоял проигрыватель. - Нажмите.
Сперва послышался шелест, затем заструилось что-то легкое, кажется, Вивальди. Голова, хватаясь зубами за корзиночку, потом за ковер, висящий ниже, и, наконец, за прислоненный к стене пуфик, скатилась на диван.
- Как же случилось, - но голова не дала мне задать вопрос.
- Видите ли, мы живем в столь несовершенном мире! Войны, экология, телевидение. И, к несчастью, литература! - уголки ее рта сползли вниз. Через мгновение она снова была весела. - Я ничуть не жалею! Подумайте только, ведь после старика Фрейда - разве вообще мыслимое дело размахивать руками, ходить на двух ногах и ощущать постоянную зудящую тяжесть между ними! Глаза, уши, рот и нос, особенно глаза! Как чисты теперь мои мысли - не подумайте, что мне близко христианство, - и все же мой разум совершенен! Впрочем, вы не подадите мне ту книгу... "Великие бородачи мира"? Я размышляю теперь над тем, не отрастить ли мне бороду? Конечно, она будет мешать мне кататься по полу, однако я смогу славненько на ней свисать... скажем... со стула, а?
Разложив перед головой книгу, я под торжествующие скрипичные аккорды вышла из комнаты.
ПЕРСЕЙ
Всякий раз, когда Г. подводил меня к канцелярски-желтоватой двери, - он, внезапно чего-то испугавшись, поворачивался и спешно шел прочь, приглашая меня осмотреть еще один библиотечный зал. Называл он меня не по имени, которое, видимо, еще не запомнил, а "господин директор". В остальном вел себя непринужденно, и когда мы вновь очутились возле таинственной двери, я спросил, что за помещение находится за ней. Г., снова вздрогнув, предложил мне спуститься в гардероб. Мы направились вниз. Среди вешалок, беспорядочно сложивших свои хрупкие крючкастые крылья, сидели три женщины, одетые в синие ситцевые халаты. Одна из них, расставив грузные ноги, дремала. Двое других тихо разговаривали. Когда я поздоровался, они поднялись и забормотали приветствия. Третья, судорожно проснувшись, смахнула со столика чашку, и та, упав, раскололась.
- Извините, господин директор, - провозгласил Г. - Нам надо идти, посетителей в нашей библиотеке утром почти не бывает, но все же вам следует занять свое место.
Мы стали подниматься по лестнице. Я обернулся и увидел синие ситцевые спины: гардеробщицы собирали с пола осколки. Оказавшись наверху, я замедлил шаги, Г. принужден был остановиться как раз возле деревянной двери. Он посмотрел на меня внимательно и нехотя вложил мне в руку ключ. Замок поддался, я оглянулся, но юноши уже не было рядом.
В комнате царил полумрак. Почти что ощупью добрался я до окна и поднял плотные жалюзи. Повернувшись, я увидел книжные шкафы и письменный стол, на котором громоздились пожелтевшие брошюры, стакан, набитый обломками химических карандашей и старый аквариум. Среди всего этого хлама стояла узкая банка, там в густой прозрачной жидкости застыла небольшая черная змея. Тело ее свернулось на стеклянном дне, голова была поднята, из пасти торчал тонкий язык.
Внимательно осмотрев заспиртованную змею, я направился к выходу, раздумывая о том, куда делся мой помощник.
СТУПНЯ
рассказ в желтом свете
*
Несмотря на холод, кожа ее была гладкой и пахла гостиничным мылом, она вошла в воду и, глубоко вздохнув, отдалась волнам, тяжелым, серо-зеленым, с черными солеными пузыриками в светящейся толще. Она плыла легко, и, скоро согревшись, совершенно забыла о береге и о том, что она плывет в этом неприветливом море, что уже вечер, и что ей давно пора возвращаться. Но когда вблизи от нее нечто показалось над водой, а потом снова как бы растворилось в совсем уже потемневшей пучине, затем еще раз всплыло, и, плюскнув, опять исчезло, она, будто вспомнив о чем-то важном, повернула назад, и тогда ладонь ее нащупала в воде нежное, скользкое, теперь уже рука ее сжимала какой-то странный предмет. Внимательно всмотревшись, она поняла, что сжимает синеватую оторванную человеческую ступню. Кожа на ступне размокла и наморщилась, скрывая в белых складках ногти, и оттого пальцы казались какими-то светлыми толстыми бездвижными червями.
*
Войдя в комнату, она увидела его спину, обтянутую незнакомым синим халатом, ей захотелось окликнуть его, но он уже сам повернулся и неожиданно спросил: где ты была? Она съежилась, чувствуя, что нет ничего страшного в ее прогулке, и в то же время непонятным образом отдаваясь какому-то раздражающему стыду, поднявшемуся изнутри и заставившим ее покраснеть. Он сделал приглашающий жест, и она словно бы заструилась навстречу ему, подставляя свои горячие щеки в надежде на ласку, и услышала мутный звук пощечины, она упала на жесткий, спутанный, словно жестяной, ковер, он наклонился над ней и схватил ее за запястье, она не смела вырываться, он сжал ей подбородок и страшно укусил за верхнюю губу, она выгнулась ему навстречу, и их обоих поглотило жерло ненависти.
ПОСЛЕДНЯЯ ПРИТЧА
Они сидели на траве, возле реки, и за спиной Учителя тяжело шумел лес. Учитель взглянул на воду, и в его глазах мгновенным блеском отразилась солнечная рябь с поверхности волн.
- И тогда, - продолжил он, - Великий Волшебник понял, что ему стали подвластны и огонь, и вода, и земля, и дерево, и металл. Но ему по-прежнему были неподвластны тени, скрытые в его собственном теле. Он задумал овладеть и этими таинственными духами, но не знал, как. Войдя в лес, тот самый, что сейчас у нас за спиной, он наткнулся на муравейник. Великий Волшебник опустился на землю и долго наблюдал за насекомыми. И тогда он решил дать своим духам свободу и разбрестись по всему свету. Им предстояло тысячу раз умереть и снова возродиться, прежде, чем они вновь сольются воедино. Однако Великий Волшебник предвидел, что, обретя таким образом себя самого, он, возможно, потеряет память. Он взял папирус и начертал на нем знак, похожий на клетку, и в эту клетку он поместил сильнейшего духа. Запретив ему рождаться и умирать, он назвал его Самим Собой и предначертал ему, что, лишь выйдя из лесу, он вновь станет тем, кем он был. В тот же миг Великий Волшебник рассыпался, словно песчаный колосс.
Учитель замолчал. Солнечные лучи проникали сквозь легкую соломенную шляпу, из-за чего на щеках его дрожал причудливый муаровый узор.
- О Учитель, - заговорил Ученик. - Сегодня мы вышли из этой чащи, и ты поведал мне легенду о Великом Волшебнике. Неужели ты сам - Великий Волшебник, и если это так, то кто тогда я?
Учитель пожал плечами, а затем ответил:
- Твое заблуждение мне понятно, ибо Великий Волшебник - это ты. А я призван был вырваться из своего заточения лишь затем, чтобы ты вновь обрел Себя Самого.
С этими словами Учитель протянул руку и сцепил свои пальцы с пальцами Ученика.
Когда золотистое марево рассеялось, Ученик увидел, что остался один. На его ладони покоился теперь маленький теплый ключ.
Москва