Фрагмент дверного косяка, навесной замок, удаленный от него поперечной перспективой узкой улицы, пыльное окно на том же удалении - и снова дверной косяк, сделавший два прямых угла вне пределов маленького зеркального круга, - это условное единство, дернувшись, поднялось куда-то вбок и вверх, смененное столь же круглым видом Парижа под стеклом с застарелой коричневой трещиной. Еще не старая женщина с глиняной трубкой, торчащей из бледногубого рта промеж бледных щек, в свою очередь обрамленных длинными, неестественно черными локонами, сняла ресницу с бессонного века и вопросительным жестом указала на бутылку. Неопределенность на моем лице, выразившую неопределенность моих желаний, она истолковала так, как ей хотелось, и наполнила стакан до краев.
        - Вы замечательный бармен и прекрасная женщина, как вам удается совмещать несовместимое?
        Судя по ответному молчанию, ее английский оказался недостаточен для моей шутки; судя по нахмуренным бровям, его вполне хватило, чтобы понять меня превратно. Я уже начал оглядываться по сторонам, готовя четко артикулированные объяснения для ревнивого хозяина, спешащего на зов своей оскорбленной супруги, - но предполагаемая подруга жизни предполагаемого трактирщика продолжала хранить совершенно очевидное молчание. Словно играя против собственной воли какую-то дурацкую роль и сам удивляясь собственной пошлости, я перешел на французский и сказал что-то хрестоматийно-цветистое о табачном аромате. Неизменность ее реакции порождала много предположений о ее национальном происхождении и возможных проблемах со слухом, - но тут я понял, что ее трубка пуста, и все вспомнил. Как только я мог забыть?
        Но запах табака не был иллюзией, и тут к нему примешался запах рыбы. Я обернулся - конечно же: загорелый мужчина с короткой седой бородой стоял в дверях, держа в руках полную корзину. Он подошел к стойке; дама без лишних церемоний поставила перед ним стакан и бутылку. Его трубка дымила вовсю; но вдруг рыбно-табачную комбинацию странным образом заглушил запах книжных страниц, запах, который я жаждал забыть и который именно поэтому приобрело варево в моей голове, называемое памятью.
        Бледногубая лжекурильщица аккуратно сломала бутылку над ведерком, заметив каждый отлетевший осколок. Я взял ключ и, подхватив чемодан, поднялся на второй этаж по маршруту, указанному скупым жестом безманикюрной руки.

* * *

        Полоса чернозема, вставленная в пляжный песок, тянулась идеальным прямоугольником. Босой старик пахал от зари до зари, а давешний рыбак чередовал рыбалку с выпивкой, запасы которой, однако, не кончались.
        После захода солнца мы вчетвером сидели в зале и наслаждались молчанием друг друга, потому что собственное нам давно уже надоело. Моя уверенность насчет других определялась их мимикой, в силу добровольного самоограничения приобретшей исключительную выразительность.
        Ненавистные запахи старой бумаги и свежей типографской краски уже не возвращались, и моя надежда забыть о существовании читателей окрепла настолько, что я снова готов был их полюбить, если только возможно любить, не помня.
        Однажды рыбак вернулся не один, а поскольку дверной проем был слишком узок для двоих и эти двое не желали уступать друг другу, - человек в потрепанной военной форме с темными островками на месте споротых знаков отличия прошел прямо сквозь стену, придерживая ручной пулемет на беспогонном плече.
        Мы вскочили, но сразу же успокоились и снова сели. Гусарский офицер, прискакавший через полчаса, не стал привязывать своего коня, и тот с радостным ржанием убежал в сторону конюшни с ее единственной до сих пор обитательницей. А его хозяин расположился напротив пулеметчика, и до поздней ночи мы слушали уже два монолога, тем более что гусар пытался преодолеть получасовое отставание и говорил с удвоенной скоростью. Это ни в коем случае нельзя было назвать беседой, потому что оба говорили одновременно и не слушая друг друга, практически одно и то же с поправкой на столетнюю (или около того) разницу в стиле, проповедуя одинаково банальный пацифизм, что никак не вязалось с их оружием - конечно, у гусара была сабля на перевязи. Впрочем, американский акцент одного и французский - другого показались достаточно забавны, тем более что первый говорил на испанском, а второй - на русском, с гордостью, но вовсе не к месту вставляя простонародные выражения. Возможно, они просто не понимали друг друга, но никто не собирался выступать в роли переводчика.
        Третий участник шоу появился со стороны бара, просачиваясь сквозь темные стенки бутылок, словно из множества волшебных ламп; очевидно, с ним произошло расщепление личности, потому что он оказался настолько безлик, что даже его половая принадлежность оставалась под вопросом. Но волшебная лампа может быть только одна, хотя рыбак считает, что на этот статус может претендовать любая из пузатых подопечных черноокрашенной barwoman.
        Тихое, не поддающееся лингвистическому определению бормотание фальшивого джинна создавало впечатление радиопомех в работе двух станций, занимающих на размеченном стекле одно и то же место, закрытое узким кусочком пластмассы. Босой пахарь оказался наименее терпеливым и очень скоро в сильном раздражении хлопнул по подлокотнику грязной ладонью с холеными ногтями. Радио замолчало, и узкий кусочек пластмассы мог сколько угодно мотаться взад и вперед в узком застекленном пространстве, сохраняя восстановленную девственность нашего слуха в безнадежной безопасности. Старик провел операцию без стерильных перчаток, но с удручающей эффективностью. С видом сутенеров, оскорбленных в своих лучших чувствах, трое растворились в воздухе. Четверо же остались и мрачно молчали, пока не ушли спать. Мрачность каждого носила свой особый оттенок. Необутый хирург посматривал вокруг себя с гневным торжеством отца, защитившего нравственность своей семьи, но не уверенного в будущем своих усилий; рыбак без пулемета старательно изображал улыбку человека, которому все равно; содержательница пустой трубки многозначительно затягивалась; мускульное ощущение собственного лица подсказывало мне, что у меня вид попросту жалкий. Первый ушел спать первым, громко топая пятками по деревянным ступеням и напоследок бросив вниз с галереи еще один подозрительный взгляд. Следом ушел спать четвертый, поэтому дальнейшее течение событий в зале покрыто для меня мраком неизвестности, тем более что было уже довольно поздно, а из электричества на острове имелись только стеариновые свечи.

* * *

        Солнечные дни сменяли друг друга, океан катил свои волны; каждый занимался своим делом: пахарь пахал, рыбак рыбачил, единственная женщина в нашей компании старательно била пустые бутылки, а я старался заснуть после бессонных ночей, проводимых на подстилке из неясных шорохов с первого этажа при той же очередности вечерних уходов со сцены.
        Однажды, размахивая несвежим белым платком, заявился гусар, но босой обитатель единственного в этой хибаре кресла-качалки швырнул в парламентера палкой - а на следующее утро я не мог найти туалетной бумаги, и под присмотром старика зевающая полуночница старательно толкла грифель последнего карандашного огрызка, в то время как ее соратник обреченно спал в лодке, качаясь на привязи.
        И тем же вечером появилась она, в клетчатой юбочке выше колен, майке, не скрывавшей пупка, и в теннисных туфлях, прекрасная в свои тринадцать лет, и все посмотрели на меня. Никто не посмел прогнать ее, и она беззаботно играла в саду, а я впервые спокойно спал ночью.
        То же было и на следующий вечер, она притащила патефон и кучу пластинок и танцевала в одиночестве, и никто не последовал ее примеру, потому что старик явно копил злость, дожидаясь, когда она прорвет собственной тяжестью забытое, но прочное воспитание, запрещавшее обижать детей.
        Той ночью я видел ее во сне, бродящей по кладбищу пишущих машинок, расположенном прямо за домом. Наличие кладбища меня нисколько не удивило, так как было общеизвестным фактом в пределах моего сна, но меня очень растрогало, что она положила букетик цветов на одну из могил, хотя я никогда не любил бить по клавишам, а пользовался только любимой авторучкой.
        Я проснулся в ожидании важных перемен. В обычный час мы собрались в зале, потом как-то незаметно пришла она, а следом появились вооруженные пацифисты и безликий обитатель бутылок. Она была еще совсем ребенок и не понимала, как опасно играть мужскими страстями; вспыхнула ссора, один миротворец схватился за пулемет, другой вытащил саблю, третий принялся считать шаги между ними, но тут в раскрытое окно влетел поезд и помчался на девочку - старый пахарь нашел способ излить свою злость. Тут же, откуда ни возьмись, появился еще один старик, в тельняшке, и ловко набросил сеть на весь состав, попутно зацепив гусарскую саблю; пулеметчик уже хотел обнять девочку за талию, но я сорвался с места, подхватил ее на руки и убежал наверх. В дверь начали стучать. Проходящих сквозь стены я не боялся, но ей они могли принести совершенно реальный вред. Не теряя ни секунды, я надрезал себе палец и, подойдя к стене, дрожащей рукой вывел заглавие.
        Равнодушно слушая ее крики за спиной, я с облегчением выводил первые строчки.

* * *

        Конечно, приходилось делать перерывы, ожидая, пока восстановится кровь. Все же я был слишком нетерпелив и к концу работы совсем ослаб. К тому же я по многу раз переделывал уже, казалось бы, готовый текст. Но все же настал тот день, когда, напрягая последние силы, я ободрал исписанный кусок обоев и, свернув, запихнул его в бутылку с необычно широким горлом, которую тайком от пахаря принесла мне барменша. Она же приносила мне еду. Споткнувшись о тарелку с рыбьими костями, я открыл дверь и медленно спустился по лестнице. Моя неожиданная сообщница проводила меня долгим взглядом, но и на этот раз не сказала ни слова.
        Я вышел на улицу, обогнул заброшенную лачугу, где когда-то размещалась почта, и поплелся на берег. Силуэт лодки приближался к берегу. Вечный не-сеятель пахал, как всегда. Ничто не нарушало обычной идиллии. Я в очередной раз вспомнил, что не ел хлеба с тех пор, как появился на острове.
        Силы мои были на исходе. Я бросил на песок закупоренную бутылку и сел. Мой рассеянный палец начертил на песке заветное слово, но вода смыла его в следующий миг.