 |
|
|
|
|
"Боль - психофизиологическая реакция организма, возникающая при сильном раздражении чувствительных нервных окончаний, заложенных в органах и тканях. Боль - субъективный симптом".
Медицинская энциклопедия
Часть меня, ставшая чужой за одну ночь, инородным бугорком выступает из шеренги прочих, еще вчера бывших такими же, как она, морщится, ерзает на своем месте, одновременно заставляя подрагивать всю челюсть. Завтра.
Завтра пойти и вырезать смутьяна, коснувшись щекой стола, глядеть снизу вверх на недоуменные лица. "Молчать?" Нет, он не будет молчать, а, выступая с трибуны, кричать, громко заявлять о себе, и если вовремя не принять меры, появятся последователи его учения, учения о выделении из шеренги, и тогда боль станет обычным состоянием, перемежающимся приступами облегчения. Завтра.
Завтра он получит свое, сегодня - еще заставит уважать и проклинать себя, выполнять все нелепые капризы. Таблетки анальгина будут на время ставить его в ряд со всеми, но только на время, часов до четырех ночи, когда часть моей свободы вырвется наружу, словно дельфин мощным прыжком вырывается сквозь толщу воды, нарушая безмятежную морскую рябь, дав толчок возмущению, стремительно расходящемуся кругами до челюсти, отдающемуся приглушенным туповатым ударом в задней части головы.
* * *
- Молодой человек, - заставила обернуться. - Молодой человек, в одежде нельзя.
Пришлось, дрожа от мазохического нетерпения, неловко вывертывать руки, снимая куртку и дожидаясь неровного металлического квадратика, символизирующего обладание одеждой.
В приемной было шумно, шумно и музыкально. Воздух, люди, ожидающие своей порции боли, все вокруг медленно вибрировало, резонируя с визжащим звуком бормашины. Передвижения по коридору (их топот ног втоптал мои глаза) задавали рваный ритм. За дверьми экзекуторских люди в белых халатах - спокойным речитативом, и больные - срывающимся вокалом пускали в пространство гирлянды нот, ткали график в координатах амплитуда-время. Воздух, пронизанный субъективным симптомом, вызывал страх, который в свою очередь индуцировал мысленные усилия, направленные на убегание от боли. Главное - сократить промежуток восприятия субъективного симптома. Сегодня я получу час, максимум час раздражения нервных окончаний. Больше времени для мазонаслаждений не дадут другие, тоже желающие получить боль и избавиться от нее, словно, совершая обмен, приходят к врачу и говорят: "Заберите у нас старую надоевшую боль и отрежьте немного новой неизбежности".
Неизбежности, которую все хотят уменьшить, и неважно как: снизив активность ноцицептивной системы новокаином или повысив активность антиноцицептивной системы наркотиками, тем самым признаться себе, что человек вовсе не саморегулирующийся механизм (слаб без помощи извне), наконец размазать боль на месяц или даже год вперед с амплитудой настолько малой, что она будет сливаться с фоном обычного состояния, - практически очень сложно, как отсутствие боли при перкуссии периодонтита, острого в стадии экссудации.
Открывается дверь, и устремившийся туда воздух с силой засасывает меня внутрь, опуская в коричневое кресло с подставкой для головы и ног. Чье-то доброе лицо мягко закидывает голову назад. Может быть, снижение активности? Нет? ...Нет. Зачем? Все пройдет и без вмешательства извне. Стоит только до начала разбора на практике теории твердого тела представить себя выходящим из больницы прочь через парк в слякотный снег. Он молчит, и я не болен аналгией. Включается бормашина - молчит - взлетает охваченная стареющей женской рукой ко рту - челюсть вздрагивает - сверху вонзается в дентиноэмалевое соединение - он агонизирует, на фоне пасмурного зимнего неба в окне виден легкий пар и мелкая, быстро вылетающая изо рта крошка. Красные губы что-то спрашивают о субъективном симптоме и, не дождавшись ответа, длинными иглами проходят сквозь дентин вовнутрь. Что-то щелкает в зубе, и отделяется розоватым облаком, слегка сглаживая агрессивно сексуальную красноту губ, приглушая звуки, размазывая контуры предметов. Рука въезжает мне в открытый до предела, сводимый судорогой рот. Из-за действия облака глазам она кажется податливой и пластилиново-дряблой на вкус. Секунду спустя она уже по запястье во мне и, вооруженная стальным предметом с длиной, во много раз превышающей диаметр, кажется, с налетом сладострастной улыбки, протыкает мягко-розовое, заставляя меня устало закрыть глаза.
И открыть их лишь в парке, где приятно сидеть, погрузив носки туфель в еще желтые, не рассыпающиеся от постукивания палкой, листья. Жизнь прошла, прокатилась, как повозка, годы колесящая по длинной извилистой дороге, пока в один из моментов времени, ничем не отличающийся от других, колесо не проваливается в яму, ломается износившаяся ось, и повозка рассыпается словно карточный домик от дуновения ветра. Все. Движение в ней погасло - осталась только груда деревянного хлама, утыканного ржавыми гвоздями. Смотришь на нее и удивляешься, как это еще минуту назад было чем-то целым. Старость.
Старость опутала ноги покрывалом из боли в суставах, замотала горло шарфом одышки. Теперь меня хватало только на полчаса прогулок до парка и назад с учетом обязательного отдыха на скамейке, пока еще было тепло, пока еще была такая возможность впитывать последнее тепло осени, оставаться наедине с памятью, начертанной на желтых листьях.
Моя память - дома на длинной-длинной улице. Сидя на скамейке в парке, я хожу по этим улицам назад, иногда дохожу до расплывчатых домов, до нуля, второго нуля, где помню красные листья на твоих руках, ногах, волосах, где видел новые предметы и отдавал старые, чтобы никогда их больше не увидеть. Рваная ткань фраз - пепел давно забытых и кем-то, когда-то в глубоком сне далекого детства, сказанных, произнесенных вслух в солнечный, залитый солнцем день, похожий на дуршлаг песок, пробитый светом, интерферирующим на пирамидальных тополях, и мама, еще молодая, кричит обедать, зовет в дом.
Дом, куда можно зайти и увидеть картины с полусмытыми красками, полистать книги, в которых не хватает листов, а буквы сами постепенно исчезают, тают по мере того, как застраиваются улицы невидимыми дорожными рабочими. А со звуками тяжелее - пожалуй, они забываются быстрее всего. На немногих еще целых пластинках слышатся лишь неясные крики, прерывающие почти розовый шум.
Все, что у меня осталось, - мой город, собственный старый город с одной длинной улицей, город, которому исполнилось недавно 60 лет.
Яркий свет солнца сквозь прикрытые веки в свет направленной лампы и резкий крик слева, переходящий в булькающее отплевывание, вернули чувство слуха:
- На сегодня все. Посидите с открытым ртом, - сзади послышался шелест бумаги, скрип ручки, похожий на скрип снега, только не такой быстрый звук, всецело оборванный пятью тысячами оборотов в минуту маленького металлического шипа в еще одних добрых руках женщины, вопрошающей у чужого зуба о его индивидуальной эсхатологии. Слюна заполняет рот, и приходится делать судорожный глоток, вместе с частью лекарств и этим паленым запахом зубной стружки, и так циклически, циклически, пока не услышал фразу, которую знал, ждал, и ее идентификация с реальностью была лишь подтверждением для общества.
- Придете послезавтра. Будете полоскать рот 3-4 раза в день содовым раствором.
Секунда сожаления расставания с тем, к чему чуть-чуть привык, а далее через коридор, галерею белых дверей с табличками "Врач... ", прочь отсюда в снежно-слякотный мир, хлюпающий под тяжелыми подошвами иных. Зуб умер, дав мне наслаждение ухода из неинтересного, якобы нужного дела, нужного в плане достижения свободы, наслаждения лишнего часа времени для осознанной необходимости, за которое надо платить субъективным симптомом. Искусство стоять в стороне, когда по жирным ртам елозят чебуреки, стоять, истекая животной слюной необходимости жрать разрубленные куски когда-то живых. Искусство забить себе уши информацией, утонуть в потоке ненужности с экрана, потом уйти в ванную комнату, где горячая вода, настолько, что волосы на теле покрываются похожими на икру мелкими пузырьками воздуха, тающими вверх при остывании, осторожно правой рукой взяв лезвие, быстро коснуться щек, груди и рук, меняя угол атаки, доводя его почти до девяноста градусов, оставляя красные полосы, лениво вспыхивающие, четкие и все так же лениво теряющие очертания. Один из случаев, когда повреждающий фактор почти не причиняет боль, а трансформирует ее в онемение. Вот если начать погружение... представить свое тело листом ватмана, над которым носится свободный дух чертежника - живот, бицепсы - все в красном, предоставить все ему, отдать руки во власть бессознательного, чертящего мысли, их переплетения и обрывы, уходящие концами в nirvana, учение суфиев. Остановить время - попасть водой в часы и запустить его, вернувшись к ощущениям боли запустить время, выронив лезвие, вытекшее сквозь пальцы на дно ванны, разрезав маленькие пузырьки воздуха, своим падением создав их взметнувшееся облако, туман поверх глаз и тяжесть тела, ощущение тока под кожей, под ватманом или пленкой растянутой на проекторе под действием высыхания, сворачивающейся в клубок, выталкивающей себя из ванной на прохладный пол, в полной мере ощущая присутствие субъективного симптома, кожу-панцирь и удивительное отсутствие страха, казалось бы, вызванного ощущением не-себя, страха пустоты забывания субъективного мира, наполненного живущими, пытающимися привить ему объективность путем нахождения новых реальностей. Право не вступать в эти игры может дать только смерть... красные складки вокруг рта, цвета кровавого фарша, извивающегося, пузырящегося через дыры мясорубки, внезапно оказались в опасной близости от руки, сжимающей липкий поручень на долгом пути домой, в успокаивающее одиночество холодных стен. Представив себе красные, как бы сексуально приоткрытые, сочащиеся влагой, смешанной с жиром, быстро застывающим от холода, касающиеся руки, вызывая крик отвращения, содрогаясь при мысли о том, что жирный отпечаток потеряет форму, придаст холодным кистям липкость. Ту самую липкость, которая с понижением температуры намертво схватит ладони (случайным касанием) с железом, высосет из них кровь, раскрасит инеем суставы пальцев и хрипло скажет в ухо:
- Клювовидными щипцами со сходящимися щечками удаляют корни зубов нижней челюсти.
Троллейбус выплюнул меня, оставляющего слепок сожаления на мятом снегу, какое-то время думающего о прощении у всех, кого еще минуту назад ненавидел. Иду в тепло и усталость пе-ре-катывания, узнавания старого выцветшего ковра, потом струи черноты на костлявое тело и луна, одинокие фигуры за бортом, отблески лиц - их отражения на матовости окон - якобы иная реальность, заглядывающих внутрь деревьев, озноб дрожащих рук и твердость воспоминания мазонаслаждений, наводящая содовый раствор для рубцевания старых челюстно-социальных связей, содовый раствор перед сном - уходом на правую половину, где всю усталость ног и безумное желание спать вложить в прикосновение лбом к постоянно меняющим форму складкам ткани на животе одеяла и колени, больно упирающиеся в холодную плитку пола, и руки, сложенные в замок, безжизненно висят, почти касаясь пола, плечами прижимаясь к бедрам кровати, погрузиться в игру перехода слева направо и обратно в незнакомый город с одной улицей, вдоль которой иду медленно мимо разноцветных развалин маленьких домов, по мере продвижения приобретающих все более четкие очертания, теряющих насыщенность и хаос цветовой палитры. Каждый следующий дом более рационален и менее безумен, чем предыдущие, каждая новая фигура из открытых окон чуть менее гротескна и чуть реальнее предыдущих, но, тем не менее, все так же вызывающая истерический смех, - создания с недостающими частями тел, лица с одними только губами или носом на телесного цвета эллипсоиде, указывающие неясными обрубками конечностей, кистями рук, висящих в воздухе, на направление, совпадающее с движением моих ног, и так до покрытой ржавыми разводами, напоминающими засохшую кровь, таблички с # 47. Теперь наверх, через несколько комнат, из которых шепот, туда, где тихо и пьют чай.
Там в прошитой насквозь солнцем комнате мне предстояло стать наблюдателем, как еще красивая, но неумолимо начинающая стареть женщина накладывала сахар себе в чашку, двигаясь неестественно медленно и плавно, подергиваясь дымкой, ее руки вращали чайную ложечку. Напротив сидел пожилой мужчина и, опустив голову, рассматривал солнечные узоры на клеенке стола. Женщина откинулась назад в кресле и поднесла чашку к губам, сделала осторожный глоток, затем поставила ее на стол, расслабленно придерживая за ручку; вдруг резко изменилась в лице, судорожно рванула руку к груди, чашка опрокинулась на стол - чай стекает вниз на белое-белое, как цвет лица, платье. Кисть замерла на полпути и бессильно рухнула вниз, голова слегка провернулась вниз, упершись подбородком в грудь. Струя чая, несколько секунд назад стекавшая тоненьким ручьем, теперь прерывисто капает на ткань, образуя желтоватое пятно неправильных размеров. Казалось, сильно уставшая женщина присела отдохнуть, да так и задремала, откинувшись в кресле. Некоторое время он сидел неподвижно напротив, исподлобья смотря вперед, все ожидая, что сейчас она откроет глаза и скажет: "Кажется, я задремала, дорогой".
Он прикурил сигарету, руками как бы цепляясь за что-то; смял ее, бросившись к телефону, снял трубку и выронил ее, закрыв ладонями лицо, бессмысленно шепча в мою сторону (но не мне, я был для него не более чем воздух), что все кончилось, и предстоит только очищение от боли - облака чистейшей ртути, заполнившей снизу доверху тяжелым ядом с металлическим оттенком. Все оставшиеся годы металл будет покидать тело, забирая с собой частицу жизни. Последняя упавшая капля будет означать full time, или прекращение сопротивления.
Он медленно опустился на пол, достал еще сигарету, но не смог прикурить, бессильно выронив ее на пол.
Шорох за моей спиной заставил меня обернуться: какой-то старик с тростью почти неслышно спускался вниз. Я бросился за ним, но ноги не слушались, подгибаясь от внезапной боли, ковыляя вниз, слышал затихающее вращение пальца в диске телефона и спокойный голос: "Скорая... улица... (вдох) дом... 47... Елена Алексеевна (выдох со свистящим "ш" в конце)... сердце"... Звуки оборвались, прихрамывая, я выбежал из дома и увидел лишь темный силуэт, быстро уходящий из города. Ни длинные шаги, ни бег на четвереньках, ни попытка ползти, царапая губы острыми камешками асфальта, не позволили приблизиться к нему, через несколько секунд исчезнувшему в последнем доме на улице. Очередной шаг оказался шагом в левую половину, столь неожиданным, что верхняя часть туловища слевитировала вверх, издавая хриплый звук из области горла, вызванный маленьким округлым предметом, трещавшим так, что мелкие сосуды на висках стали лопаться и заливать лицо кровью окончательного пробуждения.
Предстояло включиться, слиться с телом общества, рассыпать руки на оплеванных ступенях, разлить глаза на кафель грязных стен. Далеко ехать ради знаков обмена, бежать так быстро, что суметь нарушить теченье времени взяв в плен, покрыться корочкой, прикрывающей обнаженность чувств, запустить на выполнение простейшую программу раскодировки вопросов и почти случайного выбора из нескольких вариантов фраз для ответов, и, пожалуй, самое главное - в целях экономии энергии перед выходом во внешнее пространство выбрать в опциях раздела "хранители экрана" пункт "включение через две минуты простоя". Click "OK" - к ежедневному насилию готов. Теперь оставалось только бережно отнести себя к месту наслаждения добывания денег и оставить там на определенное время в состоянии подташнивания от всего происходящего, сознавая, что так будет и завтра, и через неделю, месяц, тянуться, как непрерывное, лишь на секунды обрываемое той, которая зайдет, посмотрит зеркально, спросит и соглашусь еще до вопроса, соглашусь выполнить просьбу, подкупаемый благодарной, выглядящей ужасно искренне улыбкой, и не скажу "нет" - просто буду апатичным общением гасить едва заметную искру контакта, выражая отвращение нововведений, потому что хочу не знать, что произойдет, если согласие перерастет в восхитительную игру предсказуемой непредсказуемости и временного отсутствия запрограммированности, которое по сути своей тоже является программой, написанной на языке более низкого уровня. И я надеюсь на возможное предвкушение возбуждения подсознательного страха нарушения программы, возможное зависание системы, и знаю, что не буду предпринимать по этому поводу никаких усилий, - все решит "колесо" случая, на самом деле являющегося случаем только в установленных пределах. Упасть бы в течение реки, сорванной с дерева веткой поплыть, забыв в низвержении с уступа все терзания разотождествления с деревом.
А в остальном восстановить работу программы с помощью расфасованной порции никотина - псевдоуспокоителя, псевдоутвердителя, и для разговора в роли подчиненного запустить программу ловли (ртом) тонких эманаций, сдвигая "точку сборки" до безопасного, бесконфликтного состояния, шепчу тебе неуслышанное о использовании случая, вращения колеса, переноса меня во время сиесты - послеобеденного, полудремотного состояния, где желание упасть в потенциальную яму засыпания слишком неумолимо мажет веки густым медом, несмотря на стыд обнаружения кем-либо моего "неположенного" состояния, кто-то такой разный с общим названием "я" тонет вправо, обольщенный циркадным провалом, механизм которого безупречен своей простотой: выбирая время наименее активного состояния мозга (через 6-7 часов после утреннего пробуждения), обычно отягощенного в это время оттоком крови на переваривание пищи, господин Морфей ненавязчиво направляет мое внимание на мелкую ничего не значащую деталь - газетную строку или часть узора стола, и, словно иллюзионист, убирает все остальное вокруг, плавно уменьшая прозрачность воздуха.
Мозг, вернее его сознательная часть, раз за разом продолжает считывать одну и ту же информацию, которая не изменяется с течением времени и вследствие этого воспринимается все быстрее и быстрее. Информация накапливается экспоненциально, забивает мозг, срабатывает предохранитель, и он отключает себя, что внешне выражается в постепенно убыстряющемся сужении пространства, медленном падении головы и погружении, - в общем, неустойчивое состояние, подобное неподвижному стальному шару на абсолютно ровной поверхности, приводимому в движение небольшим колебанием воздуха, которым может стать любой, достаточно нетихий звук или возглас в коридоре, собачий лай на улице и. т. д. В моем случае шар двинулся только один раз - зазвонил телефон, а затем встал как вкопанный, вызвав неуемную зависть Сизифа, и медленно, с парализованной волей, наблюдая со стороны, как бы погрузиться в поверхность, сквозь стройные ряды молекул рос, как пузырь в дождем пролитой луже, где я сидел на скамейке, на высохшей ее части, где силу солнца не ослабляла тень дерева. Прошло уже тринадцать лет.
Тринадцать лет - как один день, - прикрыв глаза, казалось, что вчера утром пили чай, и Елена Алексеевна и ее больное сердце задремали за столом, да так и не проснулись, тринадцать лет - как сто лет, долгие годы, где дни, отсчитываемые тихим звуком падающих капель яда, дни, полные жуткого одиночества и самокопания, переходящего в дурные сны, после которых все тело ломило, и болела шея, тринадцать лет - как падающий лист устремляется к земле, набирает скорость, отсчитывая стремительно убегающее время, плавно меняя угол падения, мгновение держась на определенной высоте, затем вновь устремляется вниз, будучи опрокинутым из горизонтального положения силой тяжести, силой движения времени. И так повторяется много раз, пока желтоватым своим острием он не касается асфальта и не деформируется слегка, чтобы вскоре стать грязью, втоптанной в асфальт чьим-нибудь тяжелым сапогом, и конец иллюзии - пройдет еще минут десять и можно будет усомниться в видении падения листа.
А ведь когда-то и я был таким (ярко-желтым листом в момент отрыва от ветви) - напротив сидел парень, лет что-то так более двадцати, немного бледный, даже, я бы сказал слегка, изможденный, но это были лишь тусклые краски на свежем холсте молодого тела. Что с ним будет лет этак через тридцать? Кожа высохнет и сморщится, лицо потускнеет и походка потеряет упругость. Его молодость, словно вода, налитая в ковшом сложенных ладонях и неумолимо, как ни сжимай ладони, утекающая, ничего не добавляя дождливым лужам, и юное создание, склонившее голову ему на плечо, будет пить взахлеб, пока есть жадность в тонких трубках, разбросанных там и сям гармоничным хаосом по объему, обтянутому человеческой кожей.
Опустошение, ставшее смыслом моей жизни, опустошение, как долгий процесс опоражнивания сосуда с тяжелым ядом, жидкометаллической ртутью. Чувство о-пустошения, неловко переходящее в завершение. Нельзя предвосхищать вечно - время жизни не есть функция, асимптотически приближающаяся к точке насыщения, хотелось бы мне этого или нет, но последняя капля ртути из треснувшего тринадцать лет назад сосуда унесет с собой и другую жидкость - органическую, красную, алую, темно-бордовую, разных цветов и оттенков, без которой не сможет работать главный поставщик иллюзий. Иллюзии уйдут вместе со мной. Нет иллюзий - нет движения, нет жизни. Уйти бы быстро, как Елена Алексеевна, словно выйти в соседнюю комнату и уже не вернуться назад, но не ползти, не ползти туда, цепляясь за каждую лишнюю секунду мерзко копошащимся клубком капельниц, затянутым ими, словно кандалами, не имея никакой возможности сходить в парк.
Взгляд остановился на листе необычной формы, острие которого плавно переходило в цилиндрик округлой формы, ткнув палкой в него, я обнаружил грязноватый, несвежий окурок, вызвавший мучительный спазм ощущения дыма в горле, - со дня смерти жены я ни разу не курил, не считая почти ежедневных пассивных вдыханий в подъезде, на остановках, в общественных туалетах, вероятно за месяц все же суммирующихся в одну полноценную сигарету. В кармане было немного мелочи - я решительно поднялся, но в ответ на слишком резкое движение закружилась голова, всколыхнулась колючим шерстяным шарфом одышка и кольнуло в правом боку, приведя решающее доказательство несовершенства панциря. Пришлось сесть. Стало как-то дремотно-сонливо, и не хватало дыхания - свежий последождевой воздух казался спертым, словно кто-то поместил меня в герметичный пыльный ящик. Я прислонился к спинке скамейки и прикрыл глаза, уже зная, что никогда не хватит сил их открыть, тем не менее ясно увидев последнюю каплю ртути, повисшую на большом пальце правой руки, впецившейся в трость, частиц металла совсем немного сомневающихся, прежде чем оторваться вниз со скоростью, ежесекундно увеличивающейся на десять метров в секунду, забирающих с собой эфемерно осязаемое, отпечатав на сетчатку глаз фотографический снимок холодно матовой ртути, лежащей на ярко-желтом листе.
* * *
Прошло полгода, за которые весна выхватила плачущие сосульки, истекающие соком, и бросила их, уже испаряющиеся, в руки июня. Лето выжгло себя паленым зноем, оставив на память физическую усталость, окончательно превратив в пар все негативные эмоции, накалившие воздух до такой степени, что даже наступившая осень пока ничего не могла поделать и пребывала в легком замешательстве, изредка поливая водой пыльные, желтоватые деревья.
Надо было ехать, чувствуя стук колес и действие толпы; натужно вдыхать раскаленный металлом послеполуденный воздух и пар, стекающий по рукам на грязный пол тамбура. Оставалось только молчать и как можно незаметнее уподобляться жабе с булькающим кадыком; стоять напротив испуганных глаз, отражающих лица вокруг меня и снующих повсюду флюидов, - я бесконечно ждал один и терпел всю затекшесть ног, огонь в туфлях и потную шею, и безумное напряжение в позвоночнике, мнившее себя чуть ли не хозяином мира. Оставалось стать больше себя, застыть, позволить ручьям растертой на коже красноты путь, который не пройти - себя не выпив до конца своих стенаний, к богу обратясь, я ехал все вперед и, стоя, пытался убегать от тех, кто попрекал отсутствием стыда и превращал всех в старичков, которые потрясали воздух брошюрками с жирными броскими названиями "Житие по-людски" на титульных листах. Оставалось ехать стоя, где в укрощении предмета с неустойчивым равновесием выжимать наслаждение для себя и отдавать другим; покинуть место покаяния, растворившись в высыпавшей на перрон толпе, быстро начинающей редеть и раскидывать свои любопытные щупальца по млеющему от солнца городу.
Водяной пар, оседающий потом по лицу, вызвал ожидаемый слепой дождь, от которого никто не пытался укрыться. Даже солнце и то немного пощурилось и вновь раскрыло свои вечереющие глаза. Оставшись горьковатым вкусом на губах, дождь канул в небытие, чтобы вновь возродиться ночью, оставив небольшие лужи и мгновенно высыхающие скамейки в парке, где мы договорились встретиться с Леной.
Она, как и полагается, опаздывала для приличия, что отнюдь не огорчало мои уставшие ноги и руки, холодеющие от интенсивного испарения влаги. Что-то необремененное в голове, легкое, беззаботное, как подбежавшая на последнем шаге девушка (всего-то на минуту, а я разворчался), издавшая чмокающий звук на барабане моей щеки, вызвав рефлекторную улыбку и ненавязчивый тлеющий огонь диалога, в который мы по очереди подкидывали сухие ветви новостей и прочей всячины, успевшей скопиться на свалках мозга за время нахождения в состоянии не-общения.
Все вокруг тешило взгляд: уже преобладающий желтый в желто-зеленой раскраске деревьев, мягкие, чуть удлинившиеся тени и старик с тростью напротив, возможно, из тех, что так раздражают своей неуклюжестью и неповоротливостью в трамваях, наступая на ноги и громко понося нынешнее руководство страны, - все так или иначе дополняло 3D Scene.
Жадное до последнего тепла дыхание Лены, склонившей голову мне на плечо, метрономом отмеряло такты осенней сонаты, за время которой почти идиллическое состояние, изредка прерываемое чересчур визгливыми детьми да лаем собак, выгуливающих своих хозяев, помрачнело оттенком подергивания во мне и ясного ощущения шевеления в части меня, имеющей обыкновение болеть по ночам.
Тень фантомной боли мгновенно наложила пасмурный оттенок на беззаботность лица, что тут же почувствовала Лена и спросила насчет самочувствия, тем самым переведя боль из разряда фантомных в действительно существующую в останках умерщвленного слякотным зимним днем. Поставщик иллюзий искал выход в обмане противного шевеления, лихорадочном поиске какой-нибудь новой, особенно волнующей темы для разговора. Сразу захотелось двигаться, что-то много говорить, отвлечь, отвлечь, отвлечь, не оставаться наедине с неразделяемым на двоих чувством; поэтому в ответ на заботливое воркование - сдержанно, с налетом нарастающего раздражения вдруг неожиданно для самого себя начать прощаться, - слова вырвались сами собой, и возвращать их назад было уже как-то неловко - пришлось комкать объяснения, придумываемые на ходу, не говоря настоящей причины той, которая бы меня спасла, лишь накинув белый халат в стандартно обставленной комнате. Но мне было бы слишком неловко заставлять ее ковыряться в разверстом розовом, источающем слабый, тщательно заглушаемый запашок гниения, представ раздавленным маленьким червячком, утратившим уже созданный образ, ореол мужественности и бесстрашия, поэтому - "Обещал сделать", "Должны позвонить", "Что-то раскалывается голова" - любая из версий, только не сидеть на одном месте, подавляемым субъективным симптомом.
Скорчив недовольную гримаску с непоколебимым желанием проводить больного (обещавшего сделать, ждущего звонка...), она напросилась на подаяние руки от меня - уже нетерпеливо стоящего; жеманно сжала ее, слишком сильно изгибая кисть (может, еще поцеловать?) и нарочно резко встала, прижимаясь ко мне и игриво улыбаясь, быстро проговорила: "Старичка будить или пусть спит?"
Я обернулся в направлении ее улыбок - пожилой человек на скамейке (недавняя часть 3D Scene) спал; его голова и туловище заметно накренились вправо, скульптурно сохраняя окаменелость художественной формы, вызывая беспокойство, недоверие, быстро переросшее в уверенность, вызванную полным отсутствием запаха алкоголя, а затем испуг, вновь упавший до недоверия. Заметив мою нерешительность, Лена, все еще улыбаясь, подошла к старику и коснулась плаща (плеча под плащом?).
Несмотря на неуверенно настойчивые "С вами все в порядке" и уже отчетливую боль, я вывел на поверхность из глубин желудка улыбку-полуоскал и почти по-женски интуитивно почувствовал, что старик не ответит, потому как от третьего или четвертого касания Лены тело его покачнулось и резко ушло вправо; голова звонко стукнулась о скамейку, не вызвав ни малейшей реакции на ударное раздражение нервных окончаний. И полное отсутствие спиртосодержащих паров. Розовость Лены сменилась бледностью - меня же разбирал смех - неуместный, неконтролируемый, нервически прерываемый субъективным симптомом смешок, - он вывел Лену из замешательства; толкнув меня, она почти крикнула:
- Звони в скорую, я окажу помощь.
- Ты?
- Я! Я! Я же врач.
Почему-то всегда в моем сознании стоматолог и врач (в смысле терапевт, хирург) занимали места в различных рядах зала профессий. Скорее стоматолог ассоциировался с фармацевтом или аптекарем, нежели с человеком, оказывающим первую помощь. Требовалось найти телефон, чтобы вызвать настоящих не-стоматологов.
Первоначально я машинально пошел в сторону, противоположную суетливой Лениной спине, но теперь уже значительно отойдя, в перерывах от легких подергиваний челюсти и полной на ней концентрации, мозг искал выход, перерабатывая информацию о домах и направлениях, троллейбусных маршрутах и милицейских постах, свалил все в кучу, перемешал и, выдержав паузу (как того требовало шоу), достал из лототрона шарик с ответом как бы случайно, направив взгляд на здание, в котором точно был телефон, и в котором полгода назад часть меня представляла трагикомедию в трех действиях.
Город направил меня на это место. Я спешил по двум причинам, одна из которых огнем разгоралась, выжигая гниль, оставляя только чистый перечный запах. Спешил в дом, где сам маркиз де Сад был бы довольно посредственен в своих выдумках.
Забыв про телефон, забыв про все, сконцентрировавшись в одной части своей, я просочился сквозь тамбур двойных дверей, где на секунду была темнота цвета разверстого в полумраке рта, из которого на меня - нагромождение домов вдоль длинной прямой улицы. "Молодой человек", - заставила обернуться. "Прием окончен". В приемной было пусто и тихо, лишь откуда-то издалека доносились крики вахтерши. Никто не мешал мне посторонними взглядами подойти к той, совсем не изменившейся за полгода двери, за которой был другой мир - мир азартных представлений с подлинными чувствами, мир, где маски падают с лиц. К двери, всю индивидуальность которой представляла табличка с заголовком "Сегодня вас принимают" и нижеприведенным списком фамилий, имен и отчеств (из которых я хорошо помнил одну, но только фамилию, сразу же бросившуюся в глаза).
В списке она была второй по счету: "... Елена Алексеевна".
ПРИМЕЧАНИЯ
Аналгия - врожденное отсутствие боли.
Антиноцицептивная система - система, подавляющая ощущение боли.
Дентиноэмалевое соединение - составная часть зуба.
Ноцицептивная система - система, вызывающая ощущение боли.
Периодонтит - воспаление периодонта (связки, удерживающей зуб).
Циркадный - биологический ритм с периодом около суток.
Экссудация - скопление жидкости в тканях или полостях при воспалении.
Эсхатология - учение о загробной жизни.
Воронеж
