 |
|
|
|
|
ПЕРВОЕ – ПОСЛЕДНЕЕ
Памяти Иосифа Бродского
Вечер. В горле – сердолик стихотворной фразы.
На обшарпанном столе в лучезарной вазе,
как пожара завиток над глазком агата, –
роза алая, цветок облика заката.
Зыбкий мрак к стене пристал сетью теневою.
В жёлтых искорках хрусталь бредит синевою
зимней ночи, фонарей влажным перламутром
и шоссе, что без огней розовеет утром.
Ах, рассвет! Раскрытых ртов сонное контральто.
Время гулких каблуков, широты асфальта,
когда первый влажный луч лижет кончик шпиля,
и окрест – ни смрадных туч, ни автомобиля.
Лишь скучает светофор, выглядящий разом
как скворечник и топор с изумрудным глазом.
*
Ветер, свежесть, скрип дверей, мрака умиранье –
для тебя это теперь лишь воспоминанье.
Нам тебя не наблюдать. Если б то был бред! но
ты ушёл, да так, что ждать возвращенья тщетно.
Нам – ворочать полу-вздор, мусор полу-века;
ты ж – светилом за бугор, как зрачок под веко.
Месяц тускл и ветх, как вещь, взятая в прокате.
Ночь черна. Мой голос вещ. Я грущу о брате.
Как он там? Что пьет? Что ест? И прочна ль граница?
Есть ли речь? А если есть, где она хранится?
Жажда неба с жаждой дна – не сродни проворству.
Дай же руку! – в нас одна тяга к стихотворству.
Карий взор, татарский вздор, ветер в каждой правке –
я в поэзии, как вор в ювелирной лавке.
Жизнь вовне – не взгляд извне. Не проси изгнанья.
Не пророчествуй и не устремляй желанья
с громким возгласом "О, да!" к Фебу. Но к Эребу.
Ибо это грех, когда слишком близко к небу.
*
Пол качнулся, вспыхнул свет; вздрогнув, как сердечко,
на замызганный паркет полетела свечка.
Пламень охватил пальто и взметнулся аж до
самых звёзд! И, будто кто крикнул: "Караваджо!",
разразился дикий треск, разлетелись вилки,
унося зелёный блеск от пивной бутылки!
Вздулось шторы полотно, и, издав утробный
рык, прорезалось окно в континент загробный.
*
Ты молчишь. Меж нами – даль.
Мир твой – зазеркалье.
И теперь горизонталь
стала вертикалью.
В твой парник закрыта дверь.
Прорастает семя.
Нет пространства, нас теперь
разделяет время.
Не пожать ладонь, как не
прыгнуть выше крыши.
Я тоскую на земле,
ты – безмерно выше.
*
Обеспечивая связь,
время в каждой точке,
размыкаясь и ветвясь,
словно эти строчки,
образует область снов,
двойников из свиты
наших тел и наших слов,
новые орбиты
для планет, клубки дорог
и миров брилльянты,
где проигрывает Бог
все свои варьянты.
И возможно... нет, скорей!
вопреки отбою,
на одном из тех путей
мы сошлись с тобою.
Разрезвился? Пусть. За прыть
не прошу прощенья.
Смуглой кожи не залить
краскою смущенья.
Ну, как под чужой луной
так же разыгрались
Парки? И в другой, "иной",
сфере поменялись
мы местами? Ты стихам
расправляешь плечи;
я, покинув землю, "там"
жажду нашей встречи.
*
Чёрт возьми! Совсем с ума
я сошёл! Накрылась
ясность слов, сума ума
страшно прохудилась.
Опустел мой тихий дом.
И, как червь на лыке,
жадно (вызывая в том
месте, где на стыке
брови переходят в нос,
небольшое жженье)
пожирает тёплый мозг
вамп воображенья.
*
Гроздьями, как пузыри,
с уст срываясь божьих,
разлетаются миры
в пустоту. И дрожь их
ощущая как свою,
в вакуум из плотских
вырвав душу пут, бегут
миллионы Бродских.
Так – не жизнь, но и не прах –
чистое движенье –
бродят в тёмных зеркалах
наши отраженья.
Впрочем, нет! Скорей как газ,
сгусток ощущенья,
увеличив в сотни раз
степень насыщенья
бесконечной пустоты,
как аорты – кровью,
став "ничем", заполнил ты
вакуум любовью.
*
В войнах с тьмой когорты слов
сохраняли верность,
но от выверенных строф
ты ушёл в без-мерность.
Что осталось? Россыпь фраз,
метры киноленты,
выясненье: кем для нас
был ты или кем ты
не был. Что тебе сей спор
глупый! Знаю точно,
Некто, с кем ты до сих пор
только лишь заочно
был знаком, взрастил твой злак
до (здесь прочерк); и на
(прочерк), встретив, обнял, как
собственного сына.
*
Белокрылый бой с трубой, сплюнув сигарету,
даст сигнал, и за тобой "видимо, вот эту",
свой земной закончив путь, одолею грань я,
чтоб в без-гласность протянуть нить существованья.
1996