Худые кошки, короткошерстные, на длинных лапах, игнорируют русское "кис-кис". Сверкают-зыркают глазами и водятся стаями на чердаках и в закоулках Монмартра. Они дикие, они неласковые, они звери, стильные манерные звери. На птичьем рынке - покорнее, сидят в клетках, вперемешку с щенками, козами и крокодилами. На птичьем рынке они не прочь, чтобы их выкупили. А там они покажут, что к чему.
          Непонятно, чем пахнет на птичьем рынке - то ли шерстью, то ли цветами, то ли пометом. Единственное место, где люди толкаются, наступают друг другу на ноги, заглядываются на братьев наших меньших.
          Эруэр - это электричка. Она проходит по всем станциям метро, она пронзает городское метро и вырывается на волю - в пригород Парижа, превращается в поезд и пляшет по полям мимо древних родовых поместий и маленьких современных городов.
          Вокруг замка Шантильи гуляют по воде и вовсю толстые выцветшие от времени карпы, туристы швыряют им хлеб длинными французскими булками, карпы выпрыгивают из воды, как дельфины, дерутся, прыгают по спинам друг друга, загребая воздух плавниками, словно крыльями, и, наконец, какой-нибудь самый древний, тяжелый и седой, главный карп утаскивает батон за собой под воду.
          А в Версальском парке, наоборот, в бассейне под фонтаном едва шевелились две дохлые полупрозрачные рыбки.
          Сена в Париже розового цвета. "Пролетая, как фанера, над Парижем," - почему так говорят? Может мне кто-нибудь объяснить? У меня Сена ассоциируется с нашим сеном, наверное, поэтому - "фанера"? Розовая при закате и восходе. Разноцветная ночью, догадайтесь, почему. Днем - мы провели полтора месяца в Париже без единого дождика почти, - днем синяя, зеленая и голубая, иногда белая, если пароход.
          Нотр-Дам хочется съесть, как пирожное безе. Фотографии "розы ветров" не получились. Прослушали мессу - орган расширяет сознание, причастились, как дети, светло и бескровно. На площади покормили голубей.
          Черк Виегершма - отличный парень. Так и не признался, сколько ему лет, только спрашивал об этом у нас, двух студенток-авантюристок. А мы спрашивали в ответ, как его зовут, смеялись, чирикали - учили его имя. "Вы знаете, к кому вы приехали?" - Мы пожимали плечами - "в Париж". - "Вы будете ночевать под мостом..." Он был недалеко от правды. Записная книжка ломилась от телефонов, но ни одного конкретного приглашения у нас не было.
          Я стою на лестнице-стремянке на уровне, примерно, третьего этажа.
          В руках у меня брандспойт-пистолет, выпускающий струю воды или пены - по желанию - с неимоверным напором и устрашающей отдачей. Каждый выстрел грозит мне позорной смертью - падением с лестницы, свернутой шеей, переломами всех хребтов и конечностей. Но я не унываю. Я пою старую добрую песню "Не кочегары мы, не плотники... да!" И продолжаю стирать потоками воды, продирать струей и шампунем грязь, въевшуюся в огромную "маркизину" - оранжевый брезентовый тент над витриной магазина.
          Наш работодатель - немец-гэдээровец, он сам впахивает за двоих, он показывал нам свои шрамы от неоднократных падений, он предупреждал - "работа не для ледиес", "я ищу полиш мен". Но "рашин стьюдент-герлз" уговорили-уломали его. Взялся за гуж - терпи и не кашляй!
          Немцы - мужчины и женщины - удивленно задирают головы, у них, действительно, девушки на такой работе - это ЧП.
          - Where do you come from? - говорят они, что можно перевести как "где же это видано?"
          - From Italy, - насупившись, отвечаю я - за державу обидно.
          Немцы верят и уходят озадаченные.
          Я продолжаю петь песню, шататься от брандспойтного пистолета и скрести старую грязь.
          Не беда, что через неделю пальцы перестали доставать до ладоней, почти не сгибались, ломило поясницу и болели ноги; каждый день - подъем в пять утра, отбой в половине восьмого, короткий - не больше часа, перерыв на обед. Не беда. Самое главное, что с каждым днем мы становились богаче на сто марок, и наша мечта имела всё больше шансов воплотиться в жизнь.
          Мы работали вдвоем с подругой Никой. Вернее, не вдвоем, а одновременно, потому что предусмотрительный и расчетливый немец отвозил нас к разным "маркизам", лишая общения, тем самым повышая нашу производительность.
          Через неделю мы вымыли в Гамбурге всё, что можно; знаете, немцы - чистюли. Их города блестят от чистоты.
          Гэдээровец был страшно доволен:
          - Я думал, вы сбежите на второй день, - говорил он.
          Он не догадывался о наших планах.
          Немецкий студент Штефен собирал нас в дорогу, снабжая картами, советами и опасениями. Последний польский друг Славек тщетно взывал к нашему разуму и звал с собой в Варшаву: "Вас никто не приглашал в Париж, вас никто там не ждет, вы никому там не будете нужны!" А мы ему: "Поехали с нами! Не бойся!" "Дело не в том, - говорил осторожный поляк, - у нас нет виз, у нас нет приглашения, ваших денег на Париж не хватит. Это вам не Союз, это - Европа!" Штефен молчал, только загадочно улыбался.
          Рано утром мы вышли вместе: поляк топал к метро, чтобы вернуться в свою Варшаву, а мы на "хайвэй", чтобы "тревелинг бай аутостоп". Штефен не мог выдержать зрелища - наших табличек с указанием ближайшего попутного города и поднятых, голосующих рук. Он расцеловал нас на прощание, сказал, что будет ждать и волноваться, что "ненормально" то, что мы задумали; расцеловал и убрался поскорее, оставив нас на шоссе.
          Сказать, что Париж - это город мечты, значит ничего не сказать. Париж - это город русской мечты, так будет точнее. Каждый уважающий себя русский считает своим долгом побывать в Париже. Загадка, энигма, черт знает, почему... Наверное, каждый русский подсознательно желает стать аристократом, а в Париже, так ему кажется, это сделать намного проще. Вся наша аристократия умотала в Париж, а потом развеялась по свету. Париж - подсознание России. Снаружи - советский человек, внутри - аристократ. Значит, французы, подсознательно, должны оказаться пролетариями. Ну, еще, конечно, вечное обаяние Наполеона притягивает, чем-то напоминает любовь к Сталину, хотя англичане от нашей любви к этому тирану приходят в неописуемый ужас. А мы любим Наполеона, наверное потому, что его любили декабристы, наверное потому, что он - герой, а Кутузов его победил. И еще потому, что жалко его.
          А еще мы любим Жанну Д’Арк.
          Мы "тревелинг бай аутостоп". Мы горды собой. Мы проехали на перекладных, комфортно и с ветерком от Мюнхена до Берлина, от Берлина до Киля, от Киля до Гамбурга. Приобрели опыт и потеряли страх вместе с бдительностью.
          Были наказаны. И вознаграждены.
          Туристы купаются в парижских фонтанах. На площади Сен-Мишель, в сумасшедшую жару, турист бросил в фонтан свою девушку, а потом прыгнул за ней, не раздеваясь. Они брызгались и хохотали, а Дядька морщился и ругался - на всех, но особенно на французов. "Не люблю, - говорил, - когда на меня брызгают". Называл их лисами и хамелеонами. Был обижен, что французы не умею дружить: сегодня дружат, а завтра переходят на другую сторону, если завидят тебя на улице. Дядька рыжий и конопатый, но красивый. Он актер, у него имидж доброго человека. Дядькин друг, актер в темных очках, собирал французские целлофановые пакеты - не коллекционировал, хотел сделать бизнес по возвращении в Москву. Он требовал, чтобы мы переписали для нашей же пользы адреса парижских ночлежек и благотворительных кормящих организаций. Убеждал, что пригодятся.
          Бастилию разломали - это они зря.
          У кошек зеленые глазки и томный взгляд.
          Француженка может обидеться на мадам и на мадемуазель, нужно долго приглядываться к женщине, чтобы сообразить, как правильно ее называть. В эруэре я взгляд не могла отвести от молодой конопатой красавицы, играющей с любовником. Ей нравилось, что пассажиры смотрят с завистью - она щекотала ему шею и уши травинкой, он пытался заснуть, закрывал глаза, ресницы дрожали; она дула ему на веки, он открывал глаза, щурился, она набрасывалась на него, оплетала руками, закрывала от посторонних и вкусно, громко чмокала - в нос, брови, глаза - везде. Он отбивался, она взмахивала руками, защищаясь, закрывала ладонями лицо и смеялась. И он смеялся, поглядывая на пассажиров с гордостью. Пассажиры смеялись. Мы весело ехали в Париж.
          Мы весело ехали в Париж из под-Парижа, где нас приютил эмигрант-драматург с французской женой и прелестницей-дочкой. Под Парижем - это не то, что под мостом.
          В нашем поезде всегда было много негров - негритянки: они обматываются-перетягиваются яркими платьями - у них такие большие попы! - круглые, пушистые, покачиваются, словно два арбуза, а впереди - две дыньки; породистые негритянки, с голубыми глазами, с грандиозным начесом или золотистыми косичками, кошачьими руками и шеями. Негры как негры, мужчины не запомнились. Запомнился запах их тел.
          Сладкий завтрак - какао с хлопьями, французская булочка с маслом, - я не люблю, привыкшая к бутербродам. Американский завтрак мне ближе, родней. Залезаю в холодильник - чем бы подкрепиться? - бутерброды в дорогу - на целый день. Не знаем, сколько проживем, пока не попросят. Потом переедем в Париж - так будет лучше.
          Первая машина, подобравшая нас в Гамбурге на хайвэе, оказалось, идет в Париж. За рулем сидел красивый молодой немец маленького роста, а рядом - огромный немецкий негр, тоже молодой, в маечке с мускулами наружу. Они спросили нас, куда мы едем. Мы ответили, они сказали, что они - тоже. И вообще, они согласны отвезти нас, куда мы пожелаем. По-английски они говорили очень плохо, хуже нашего. Что выдавало их скромное образование. Мы по-немецки не говорили совсем.
          Для справки: от Гамбурга на легковой машине до Парижа часов двенадцать пути, если с остановками - часов четырнадцать, если не учитывать таможенный контроль, которого для европейцев практически не существует, и если учитывать весьма приличную скорость на хайвэе.
          Едем, тренируем английский, кое-как понимаем друг друга. Они не верят, что мы русские, думают, чешки или польки. На придорожной автозаправке угостили нас сосисками, или, как это у них - "хот-догами" = горячими собаками. Только что отъехали от стоянки, получаса не прошло, Ника просится в туалет, как дите малое: "Не могу", - говорит. Ой, не могу. Водители наши не понимают. Леди хочет в туалет, просит остановить машину. На хайвэе останавливаться нельзя - только на заправочных станциях, там тебе и кафе, и туалет платный. Ника плачет почти, губы закусывает. Водители говорят "сейчас, сейчас" и проезжают очередную автозаправку. Ника кричит: "I can not! I want very much! Stop, please!" Они отвечают, что сами хотят вэри-вэри. Сворачивают с хайвэя на проселочную дорогу. Едем, пылим. На холм въехали - с другой стороны холма поселок вдалеке виднеется. Они между собой по-немецки говорят, мы прислушиваемся, наши рюкзаки в багажнике, нехорошо. Слышу среди немецких слов всё "айдз" да "айдз". Что ж, тема популярная. Останавливаемся.
          Немец выходит, дверцу передо мной открывает, "гоу" говорит. Ника первая из машины выскочила, оглядывается, кусты ищет. Нет поблизости. "Отойдите", - говорит. А к ней негр подходит, тоже "гоу" говорит, мол "пойдем вместе, я посторожу". Ника, говорю, не ходи с ним, не отходи от меня. Сама знаю, говорит Ника и переминается с ноги на ногу. У нас баллончики газовые есть, да только в сумке, в машине, на сидении. Мой малыш пиджак на траву бросил и уже напрямую говорит - "ай вонт ю". Я его не боюсь, если драться, то будем на равных. Я негра боюсь, он один с нами справится. Но с другой стороны, не совсем ведь они идиоты, чтобы насиловать, мы ведь в полицию заявим... Да, но это потом. А если не сможем заявить? На всякий случай я говорю, что "донт вонт". Мой нехорошо так улыбается и говорит "вай". "Не нравишься ты мне, понял?" Мы с Никой за руки взялись, руки у Ники влажные, пальцы холодные, у меня, чувствую, колени дожат. Но тем не менее, стали в стойку, кулаки сжали.
          Тут белый немец подпрыгнул и закричал, как Тарзан, хлопнул себя по ляжкам и в машину вскочил, сильно газанул и сорвался с места. Негр тихий оказался, стоит рядом, на нас смотрит, улыбается. Машина развернулась, подкатила к негру, он вскочил, тоже закричал нам что-то дикое на прощание и послал воздушный поцелуй через окошко. Наши рюкзаки - в багажнике, маленькие сумки с кошельками и документами - на заднем сидении, уехали. Стоим на холме, в центре Германии, в поле, на неимоверном солнцепеке, совершенно свободные идти на все четыре стороны. "Эх, Ника", - говорю я. А Ника уселась в траву: "Прикрой меня", - просит. Ей лишь бы пописать...
          Встала, счастливее меня, пойдем к дороге, что ли?
          Идем по пыльной дороге к хайвэю, пытаемся сохранить самообладание. Ника говорит, что все марки остались при ней, в шортах, в кармане. А у меня, наоборот, все деньги в сумке и в рюкзаке. И документы уехали. "Я номер машины запомнила", - говорит Ника. Придется в полицию идти. Но не хочется, потому что Париж накроется. Идем. Жара страшная, солнце в зените. В траве, на обочине, лежит пустой рюкзак. "Смотри, Ника, - говорю, - это не твой?" Поднимаем, отряхиваем. В метрах пяти, по ходу, еще что-то лежит, свитер, кажется. Надо же! В свитере, как была завернута, чтобы не разбилась, так и осталась бутылка водки, несли для подарка кому-нибудь. Вот, Ника, выпить есть что, нечем закусить. Положили свитер с водкой в рюкзак. Идем дальше. Метров через десять - еще находка, что-то из никиных вещей. Потом вещи стали чаще попадаться. Постепенно Ника весь рюкзак наполнила. О, счастье! Вижу и свой рюкзачок! Пустой, но со всеми марками, завернутыми в трубочку и спрятанными во внутренней ластовице, в целости и сохранности! Идиоты, они своими немецкими мозгами не сообразили рюкзак обыскать! Карманы раскрыты, а в складочках не покопались, под подкладку не заглянули. А вот из сумки, из кошелька, всё вычистили. Кошелек на месте, но пустой. Но это мелочи, по с равнению с тем, что вернулось. Главное, наши документы им тоже не понадобились. Смешно, но они на пачку советских рублей польстились. Рубли у меня в сумке валялись, необмененные, никому не нужные в Европе. Нет, правда, мальчишки глупенькими оказались, не умнее нас. Мы собрали с обочины все наши вещи, отряхнули, свернули, упаковали, всё восстановили, даже этюдник и фотоаппарат, даже русские сувениры. Ребята повеселились. А мы снова навьючились. Небось, без рюкзаков легче было.
          "Что будем делать, Ника? Может, вернемся?" Ника такими глазами посмотрела, что мне стало стыдно. "Нет уж, Париж - так Париж!" Решили: не садиться в машину, если, кроме водителя, там еще кто-то есть. А также: водитель должен быть солидным и пожилым. Еще: газовые баллончики всегда держать наготове.
          Сориентировались по карте и указателям - в какую сторону хоть идти. Далеко нас завезли, черти. Совсем в другую сторону, на юго-восток. Почти в Мюнхен приехали. Бредем по хайвэю - может, три километра, может, пять до станции. Между станциями голосовать бесполезно - скорость бешеная. Сил поубавилось от пережитого, рюкзаки потяжелели. Кожа горит у меня. Я сгораю в момент, краснею, покрываюсь пузырями. А тут весь день под солнцепеком в открытой маечке. Я уж свитер на плечи набросила. У Ники - сзади рюкзак, а впереди этюдник болтается: художница, ё-моё. "Давай, - говорю, - помогу, понесу". "Нет уж, - отмахивается, - сама взяла, сама и нести буду". Идем, пот капает с лица, стекает по бровям. В Париж!
          Французы не любят говорить по-английски, понимать понимают, но не любят говорить. Странная вражда между англичанами и французами, подсознательная, накопленная веками. Я спросила у английского друга: "Почему?" Он ответил: "Ну как же, мы ведь сожгли их Жанну Д’Арк".
          В Лондоне вокзал, куда приходят поезда из Франции, называется "Ватерлоо", французам в назидание. А в Париже - просто Гар дю Норд, то есть Северный вокзал. Мы часто приставали с английскими расспросами к французам, а однажды что-то спросили по-русски: с нами обошлись любезнее. Одна дама попыталась нам ответить, очень смешно, потом протянула визитную карточку, оказалась - Катя Данилофф, русская француженка.
          Черк Виегершма сжалился: "Сейчас, - говорит, - машину переодену, прокачу вас по Парижу и доставлю по первому адресу. Вы, конечно, можете переночевать у меня, но моя герл-френд, думаю, не будет счастлива". "Что вы-ты, Черк! Мы и так вам-тебе благодарны! Уж лучше под мостом". Мы кривили душой. Но надеялись на Дядьку. Человек свой, не выгонит. Мы специально ему не позвонили, чтобы не отказал. А если уж перед дверью, то хотя бы на одну ночь, на полу... А там видно будет, что-нибудь придумаем.
          Дядька писал письма в Москву о том, как хорошо он устроился: ухаживает за стариком, старик зажиточный, живет один в многокомнатной квартире почти в центре Парижа, и Дядька с ним. Получает прилично, ждет свой "вид на жительство". Адрес и телефон были занесены в записную книжку под номером первым. К нему - удобнее всего, не выгонит. Если что - мы заплатим. Все дешевле, чем в гостинице.
          Черк вернулся, машину поменял. У него "Феррари" - за городом, а "БМВ" - в Париже. Мы пьем кофе с герл-френд. Черку много за пятьдесят, не зря спрашивал, а его герл-френд - наша ровесница. Черк - сын голландского художника, говорит, что из него художника не получилось, так он продает и покупает картины. У него собственная картинная галерея в Париже, и даже несколько в разных странах - в Бельгии, Голландии, Нью-Йорке, где-то еще. Он любит русскую живопись. Даже знает, что на Кавказе очень дешевые ковры и гобелены ручной работы.
          Джоконда в Лувре под пуленепробиваемым стеклом, в бункере, притом туристы постоянно толпятся, не пробьешься. Стекло отсвечивает, кроме собственного отражения, ничего не видно. Ладно, зато рядом постояли, отметились. Тут же, на этой же стене, другие работы божественного Леонардо вывешены, без стекла, никому не нужные. Туристы непременно на Джоконду хотят посмотреть. Посмотрят - и убегают в следующий зал.
          Стеклянный модерновый колпак Лувра, подземный эскалатор-вход, меня удивил. Но присмотрелась - понравилось. Снаружи - исторические стены, а под землей - наша цивилизация, музей. Концептуально. Если бы не было так душно - стеклянный колпак нагревается от солнца, а кондиционеры только внизу, на андеграунд флоо. Мы долго плескались потом, остывали в фонтанчиках перед Лувром, вместе со всеми. Хотелось прийти еще. Приходили, и не раз.
          Лувр - тяжелый музей, долгий.
          Перед Лувром на площади, у кафе, под арками, в подворотнях гуляют по Парижу мимы с набеленными лицами и кровавыми улыбками: жонглируют разноцветными мячиками, играют на дудочках, плачут и смеются, или просто стоят - неподвижно и долго, изображая скульптуры или спящих красавиц: кинешь денежку - проснутся, пошевелятся.
          В поезде метро посмотрели кукольный спектакль, успели, от начала до конца - за три остановки; незамысловатый сюжет о любви ручки от зонтика к саксофону. Дали денег актерам, может, и нам кто подаст.
          Вышли на станции - все куда-то бегут, носы платками закрывают. Оказывается, кто-то ядовитым газом надымил. Из перехода прорываются клубы серого дыма. Глаза заслезились. Мы вместе со всеми побежали в другую сторону, выбежали на поверхность, ничего, не отравились, хотя до нужной станции не доехали. У всех приличных французов - машины. Метро у них - почти что для негров, так их много, для арабов, эмигрантов, студентов, тунеядцев и путешественников, вроде нас.
          Бог сжалился. Идем вдоль хайвэя, с жизнью прощаемся, чувствуем, не дотянем до станции. Впереди очень сложная развилка, многоэтажная. Остановились дух перевести. И, без нашего голосования, рефрижератор притормозил на повороте, шофер дверь открыл, кричит нам что-то. Мы подбежали: "В Париж!" - говорим. Шофер по-французски, радостно, нам что-то ответил. "Нет-нет, мы не француженки! - кричим. - Но нам - в Париж!" Шофер кивает, он тоже молодой и не солидный, лопоухий. Мы чертовски устали. Ладно, садимся.
          Ну до чего ж лопоухий! Шофер - француз, глаза горят, на Жерара Филиппа похож, только уши в два раза больше. Пытались разговаривать. Но вы знаете отношение французов к английскому языку. Наш шофер устал, какую-то песенку засвистел. Он везет что-то из Албании. Говорит, очень бедная страна. Он подбросит нас до границы с Францией, а дальше ему не в Париж, в другую сторону. Мы по карте прикинули - это полпути, а там - прямая дорога на Париж. Наверное, легко будет машину поймать. Пять часов на рефрижераторе. Мы останавливались, перекусывали. Расслабились и немного отдохнули.
          Восемь часов вечера. Шофер машину остановил, говорит, что вот она, Франция. Неужели и границу миновали? Мы переспрашиваем: "Франция - здесь?" Подтверждает: "Да, это - Страсбург". Нам рассказывали, что европейские границы открыты, но что до такой степени... А мы боялись проверки наших паспортов. Однако, нам надо срочно поймать машину, идущую прямо в Париж, даже в этом случае мы прибудем туда глубоким вечером. Иначе рискуем ночевать на хайвэе.
          Держим таблички. Ни одна машина не останавливается.
          Наконец, притормозил кто-то, объясняет, что на Париж хайвэй в другой стороне, здесь мы вряд ли найдем попутчика. Указывает, куда идти. Мы вздыхаем, идем по мосту, собираясь пройти через Страсбург.
          Впереди - полицейский участок, наверное, автодорожная полиция. Проходим спокойненько мимо. Полицейские нас взглядом провожают. И вдруг один засвистел. Мы оглядываемся: "Это вы нам?" Головой кивает, рукой подзывает. Мы подходим, шатаясь от усталости. Полицейский пытается заговорить с нами по-французски. Нет, мы качаем головами, мы - иностранки. Требует паспорта. Через секунду понимаем, что это таможня и есть. И всё это время, перед мостом, мы стояли у французской границы, в немецком городке Кёхле; мост через Рейн, собственно, служил нейтральной территорией, мы пересекли ее и оказались в лапах французских пограничников. Ну, вляпались.
          Пограничник нам наши паспорта показывает - "у вас нет французских виз", говорит. Как будто мы сами не знаем. "Вы, - говорит, - нарушители, платите штраф, мы ваши данные в компьютер занесем, и больше не видать вам Франции никогда". Мы кастрюлями прикинулись, английский сразу подзабыли: "Это - граница?! - говорим. - Боже! Мы понятия не имели! Мы Рейн осматривали и мост, хотели узнать, что там, за мостом. Оказывается - Франция! Ну и ну!" Мы ведь, правда, не знали. Кажется, поверили. Вернули нам паспорта, пальчиком погрозили, проводили через мост обратно в Германию.
          Стоим в Кёхле. Молчим. Нет сил думать. Темнеет. "Давай, выпьем чего-нибудь? - говорит Ника. - Черт с ними, деньгами, пойдем в бар, а потом в гостиницу." Мне тоже хочется чего-нибудь холодненького и алкогольного, и больше ничего. Даже в Париж расхотелось.
          Приграничный, пригостиничный бар. Полупустой. Прохладный. Заказываем два пива по пол-литра с лимонадом. Начнем с этого. Закуска? Орешки и чипсы, для начала. Долго сидим молча. Вспоминая прошедший день. Потом оттаиваем, говорим что-то о Мюнхене, мюнхенских друзьях Эроле и Кристине, вспоминаем студентов Киля, обиженного Славека. Вспоминая, начинаем посмеиваться. Бармен слушал-слушал, подошел и заговорил с нами по-русски.
          Четырнадцатого июля, или одиннадцатого, я уж не помню, в Париже празднуют День Бастилии. Весь Париж танцует. Город разбивается на танцплощадки, сооружаются сцены для певцов и музыкантов. И, как в любимом фильме "Бал", в танцах проносится история Франции. И не только Франции, и не только история. Танцуют все и по-разному: молодежь и пенсионеры; негры - свою "чунга-чангу", латинос - танго и ламбаду, американцы - брейк-данс, а мы - "калинку". Французы подпрыгивают парами под мелодичные бульварные песенки в сопровождении аккордеона или, может быть, специальной французской гармоники. Потом танцы смешиваются, негры пробуют танцевать, как латинос, у них это хорошо получается, латинос - брейк-данс, а все остальные - парами, покачиваясь, как французы. Французский праздник всё-таки. Идет теплый дождь, пожалуй, единственный за всё наше путешествие и очень кратковременный, слепой и, по-моему, с радугой. Он словно залетает на музыку ко всеобщему веселью. Танцы не прекращаются, возникшие лужи мгновенно затанцовываются: по лужам прыгать веселее. Наши ноги забрызганы грязью до колен: мы скачем, визжим, хохочем вместе со всеми, наступаем друг другу на ноги, и так приятно от музыки и теплого дождя, что хочется вываляться в лужах.
          Бармен чуть ли не бросается к нам в объятия: несколько лет не встречал земляков. Оказывается, он не русский, а советский поляк. Но это не важно, русский для него как родной. Мы плачемся ему в жилетку, он ругает всех, кто нас обидел: "Ах, сволочи!" - говорит. Мы нуждаемся в такой поддержке, от сочувствия становится легче. Естественно, выслушиваем историю его жизни, вознагражденные бифштексом с жареным картофелем. История обыкновенная, эмиграция, устройство на работу, покупка дома. У бармена все трудности позади. Вот только жена от него ушла. И скучает по Родине. Однако возвратиться не желает. Повторяем еще по пиву. Бармен предлагает переночевать у него, а утром поможет нам пересечь границу. "Эти пограничники - мои хорошие знакомые, они в мой бар заходят пиво попить - немецкое пиво вкуснее, а немцы ходят в Страсбург пить французское вино". Первая половина барменовского плана нам не понравилась, тем более, он периодически нам про наши красные глазки напоминал. "Мы, - говорим, - в гостинице переночуем, а завтра вас из-под земли достанем". Бармен посоветовал нам "стьюдент хауз" - там в три раза дешевле, и вызвал такси.
          Я никогда в жизни так не пьянела от пива. Похохатывая и шатаясь, я пообщалась на вполне приличном английском - язык развязался - с администратором, получила ключи и при помощи Ники открыла дверь.
          В номере было очень душно, мы распахнули окно в ночь и почти ползком потащились принимать душ, Ника настояла и была права, потому что душ снимает усталость, а нам нужно было хорошо отдохнуть. Возвращаемся в номер - там облако комаров, прилетели на свет. В другое время, в другом месте я бы глаз не могла сомкнуть при зуззании хотя бы одного комарика. А тут бессильно, но злобно посмотрела на них - пейте, гады, хоть залейтесь! - и провалилась в параллельный мир.
          Черк нас торжественно прокатил вдоль набережной, по Елисейским полям, покружил вокруг Триумфальной арки, указал на Эйфелеву башню и минут через семь подвез к дому, где по нашим сведениям обитали Дядька с дедушкой. Мы медленно и нехотя выползли из машины. Черк, видимо, о чем-то догадывался, он написал нам свой адрес и телефоны, сказал, чтобы мы обязательно позвонили, если возникнут проблемы, и пригласил посетить его картинную галерею. Укатил неторопливо.
          Одиннадцать часов вечера. Темно. Мы, хоть и в Париже, но в незнакомом городе. Звоним, открывает консьержка: она по-английски ни бум-бум, мы - по-французски. Показываем адрес, переходим на русский, консьержка из Югославии, русский понимает. Худо-бедно, но мы всё поняли, вести неутешительные. На днях Дядькин любимый дедушка умер, Царство ему Небесное. Дядьку рассчитали, где он, консьержка не знает. Квартира опечатана. Единственное, что она может для нас сделать, так это позвонить племяннице умершего дедушки. Консьержка набирает номер, но вместо собственного разговора, вставляет трубку мне в руки, когда нужно говорить. Кто мы такие для племянницы, зачем мы ей нужны? Но, думаю, может, узнаем, где Дядька. Долго объясняю, кто мы, чуть ли не Дядькины родственницы вместе с дедушкой, приехали на похороны. Говорим по-английски, от волнения слова забываются. Наконец, на другом конце провода уставшая от меня племянница произносит на чисто русском языке: "О, Господи!" Я ору и прыгаю на месте: "Мы - русские, свои!" - кричу. "И незачем так орать, - строгим голосом отвечает племянница, - таких русских в Париже, как собак недорезанных. Хорошо, приезжайте, пишите адрес, я живу под Парижем. Только приезжайте немедленно, а не в час утра, да? Я, конечно, говорю грубо, но еще никого в жизни своей не съела, да?" - всё-таки акцент у нее есть.
          У кошек зеленые глазки и томный взгляд, ля-ля-ля! Не ночевать нам под мостом, хо-хо-хо! Не развлекать французских клошаров, тымц-тымц-трыли-мана-мана! Хоп!
          Консьержка проводила до метро, перекрестила на дорожку. Через сорок минут прибыли на нужную станцию.
          Стоим в метро перед выходом, соображаем. Идет навстречу молодой священник, в длинной сутане. Остановился, нам подмигнул - нас пропускные автоматы разделяли - поднял сутану выше колен, подпрыгнул, перемахнул через автомат, как через козла - ноги выше головы, приземлился, оправился, руки молитвенно сложил, нам поклонился, снова подмигнул и побежал к подошедшему поезду. Священник-заяц, мы прыснули. Через десять минут были дома. Нас ждали горячий ужин и новая покровительница мадам Добровольская.
          Французы запивают еду водой, и кофе подают со стаканом воды. Объяснили, что если запивать водой кофе, то каждый последующий глоток будет, как новенький, такой же ароматный и крепкий. Мы пробовали - не получалось. А вино они, наоборот, пьют, как воду. У нас тоже не получалось, по другой причине. Зато попробовали "Эскарго де Бурбон" - это виноградные улитки в зеленом соусе; к ним подаются специальные щипчики и вилочка с двумя длинными зубчиками. Хоп! На первую улитку лучше не смотреть, отправить в рот с закрытыми глазами. Лягушек видели только в замороженном виде, купили бы, но не знали, как приготовить. А десерт, что за десерт! Чего там только нет, французы идут на всё, чтобы соблазнить несчастных толстеющих девушек. Представьте хлопья свежего февральского снега, или нет, хлопья крутой мыльной пены, переливающейся всеми цветами радуги, хлопья плавают в светло-желтом, тягучем клистире, нет, клейстере, ложка в пене стоит вертикально. Организм стонет, изнемогает от наслаждения, обволакивается изнутри сладостно-приторной патокой, голову затуманивают мечты о божественном рае. Потом нещадно хочется кока-колы со льдом. О кровавом бифштексе лучше не вспоминать, особенно после десерта. Сырые шампиньоны, разноцветный, словно пластмассовый, болгарский перец в салатах с кукурузой и сухариками с паприкой, что-то похожее на пельмени с душистой зеленой травкой, брокколи и равиоли, анчоусы и артишоки, что там лангеты! - креветки и крабы с авокадо, омары и лангусты - мидии не люблю, - сырые устрицы, они шипят, чувствуешь себя хищной рыбиной, от гадов морских, говорят, увеличивается грудь! Ну, и от скуки или в целях экономии возьмешь раз-другой хот-догик, или зайдешь, стесняясь, в Макдоналдс, похрустишь любимой картошечкой, вспомнишь заамериканенную Родину. Частенько - бутербродик с шипящим сыром и вплавленной зеленью, к нему подаются нож и вилка, и капучино с шоколадкой где-нибудь закажешь, за столиком у кафе на свежем воздухе, чтобы ногам передохнуть от несусветных гуляний. И фрукты, фрукты, фрукты, бесконечные, заморские, невиданные! И всё не очень дорого, за исключением лангустов, омаров и кровавого бифштекса, да за это Алену спасибо.
          - Ника, говорят, жаловаться на судьбу - это mauvais ton, - декларирую я, проснувшись в студенческой гостинице приграничного города Кёхль. Ника не отвечает. Она появляется через десять минут, оказывается, ходила на разведку в город, к Рейну спускалась, пока я дрыхла. Я придирчиво осматриваю свои руки, плечи - ни одного укуса, одно из двух - либо это были не комары, либо они здесь неядовитые.
          Завтракаем. В половине одиннадцатого, как договорились, приходим к нашему бармену. Он заметно нервничает. Говорит, лучше с пограничниками вообще не разговаривать, а взять такси с французскими номерами. Они немецкие машины иногда останавливают, проверяют, а с французскими номерами - вряд ли. Поймал такси, мы уселись, бармен с нами тоже, говорит, если что, он скажет, что мы его гостьи, он хотел нам Страсбург только показать и обратно отвезти. Проезжаем по злополучному мосту, перед нами машину притормаживают, начинают документы проверять, а нам палочкой помахали, мол, вперед, не задерживайте движение. Десять минут - и мы в другой стране. Бармен радуется, гордится собой, немец ни за что бы не помог, а поляки - они авантюристы больше нашего.
          Отмечаем нашу победу в маленьком ресторанчике по желанию гордого бармена, за соседним столиком сидит вчерашний пограничник, завернувший нас в Германию. У Ники кусок в горле застрял, тем не менее, она успела сказать, чтобы я не оборачивалась. Бармену тоже не видно пограничника: "Он в форме?" - спрашивает у Ники. "Нет". "Ну, тогда не страшно! Значит, у него выходной. Когда у французского пограничника выходной, его ничто не интересует, кроме отдыха". "Он меня узнал", - говорит Ника. "Что ж, пошли ему воздушный поцелуй", - советует бармен. Мы беспрепятственно покидаем ресторан.
          Бармен не хочет с нами расставаться, навьючил наши рюкзаки, идет, напевает что-то революционное, но годы не те, через полчаса выдохся. Всё, говорит, больше не могу. Указал дорогу на хайвэй, неправильно указал, мы потратили лишний час на блуждания. Но, Господи, пошли ему здоровья и долгих лет жизни. Пока, дорогой!
          Ален Кокто, родственник того самого, в моей записной книжке числился без номера. У меня имелась его визитная карточка с написанным его рукой текстом: в случае приезда в Париж - welcome посетить его дом. Визитка доперестроечная, я, помню, усмехнулась - насчет случая. Пожалуй, он был главный человек, которого мне хотелось увидеть в Париже. Но проситься к нему на ночлег - ни в коем случае! Хотелось нанести легкий, необременительный визит, без жалоб и проблем. Поэтому Алену мы позвонили только через две недели, когда устроились в сквате, пускай не очень комфортно, но без ограничения времени - хоть навсегда, присмотрелись к парижской моде и слегка подправили наш стиль, сменив спортивную одежду путешественниц на легкие спокойные платьица.
          Ален - молодой профессор Сорбонны, филолог, приезжал в Москву на конференцию, мы провели с ним незабываемый вечер. Аленушка, встречай гостей!
          - Вот, видишь, Гуров, - сказал меланхоличный Флор, - девочки на каникулы приехали в Париж. Отдохнут, погуляют, вернутся обратно. Ты мог бы раньше представить такое? А тут вся жизнь ушла на борьбу с режимом... Ведь ни один француз не поймет, что значит для советского человека - приехать в Париж! Не поймет, как ни рассказывай.
          Флор поет свои песни голосом Высоцкого, ну что ты будешь делать!
          Тиль-Мария, Путов, Флор, Хвост... где вы, эмигранты четырех волн? Разъезжаете с двойными паспортами? Царство Небесное Гурову. Где Сережа-Луноход? Сквата уже нет, может, и не было. "Девочки, - говорил вечно подвыпивший Флор с животиком на пятом месяце, - вы понимаете, что больше никогда не найдете нас здесь, всех вместе, вы понимаете, что в следующий раз вас встретит совсем другой Париж, другого цвета? Такого сквата никогда не будет. Его вообще не будет. И всё будет не то." Да, Флорушка, мы не зря бросаем монетки в Сену и фонтаны, когда-нибудь мы вернемся в Париж, предварительно забронировав гостиницу, с визами и билетами, как положено, будем обедать и ужинать в скромных, но стильных парижских ресторанах, мы сможем позволить это себе. Но никогда, действительно никогда, нам не промчаться больше автостопом, принимая помощь от добрых людей, благодаря задору, веселью и бесшабашности, а проще - молодости. Растает ваш и наш молодой Париж. Да, Флорушка, да.
          После двухнедельного блуждания от госпожи Добровольской к драматургу с французской женой и обратно мы, наконец, обрели свой дом: скват. Здесь мы никого не обременяли, нам выделили самодельный угол-сарайчик внутри складского помещения, "захваченного" и обжитого русскими художниками, с двумя лежанками-нарами, закрывающийся под ключ. Туалет - один на всех, и горячей воды не было, но была украдена телефонная линия, и можно было звонить бесплатно хоть в Москву.
          Эйфелева башня, словно игрушечная, маленькая такая, корявая, казалось, мы видим копию-макет в уменьшенном виде, а настоящую и грандиозную башню французы спрятали, закопали. Ретро-башня и скрипучий лифт навевают грусть. Но грусть не нашу - французскую, легкую, с эротическими вздохами и поволокой. Стоишь на башне и переглядываешься с Сакре-Кёром, ноги болят нестерпимо, но, конечно, башня тут ни при чем.
          У Алена заработал автоответчик - хозяин появился. Дозвонились со второго раза. Долго не пришлось объяснять, он рассмеялся - этот легкий негромкий смех! - и пригласил на следующий день нас в гости, с утра, чтобы весь день провести с нами.
          Семирамида Ивановна, руки в перстнях, предварительно получившая через нас "привет" от старого московского поклонника, забраковала мое платье с открытым вырезом: "Вы думаете, деточка, здесь - Париж? И вам всё можно? А здесь - повсюду арабы! Они полезут к Вам, Вы позовете полицию, а полицейский скажет, что Вы сами всё спровоцировали, и оштрафует Вас за хулиганство. Снимите сейчас же!" У Семирамиды - антикварная галерея недалеко от Лувра. Она похвасталась - пригласила, мы повосхищались для приличия. Вошли какие-то важные французы. Семирамида, представляя нас, подчеркнула, что мы отважились путешествовать автостопом. Французы, по-моему, так же для приличия подняли брови и похлопали в ладоши: "браво!" Мы сделали книксен. Раскланялись. Когда французы вышли, Семирамида сказала, что они любят экстравагантность. "Ходите в Тати, не комплексуйте, - рекомендовала она, - там сейчас не только негры отовариваются. Я частенько туда прихожу. Если долго ковырять - можно приличную вещь найти". Мы сходили, поковырялись. Семирамида пригласила нас в кафе на чашечку кофе, через пять минут убежала по своим парижским делам.
          Плевать на Семирамиду, к Алену в гости я надела хулиганское платье. Утром можно свитер на плечи набросить, а вечером - снять, туфли на высоких каблуках надеть, и вот тебе вечерний женственный вид с дозволенным вырезом. Вечерние туфли завернули в пакетик, положили в сумочки, поместились с трудом, как в школе - сменная обувь. Дом Алена нашли легко и просто, легко и просто поцеловались при встрече, как старые знакомые.
          Невероятно - доползли до хайвэя, ветер мусор распылял по Страсбургу, доставал из корзин, устраивая маленькие противные смерчи. В Германии, в соседнем Кёхле - никаких смерчей и никакого мусора, наверное, корзины иначе устроены. В другой стране всё по-другому, и характер ветра другой. В Германии везде трава одинаковой высоты, даже на лугах, а во Франции - нет, и цвет не тот. Пыль откуда-то появилась, наглотались. Водой не запаслись, пить хочется. А тут еще месячные, живот разболелся нестерпимо, в прошлом веке в таком состоянии женщина вообще на людях не показывалась, сидела себе в своей комнате, сославшись на мигрень, а мы идем, как верблюдицы навьюченные, марш-бросок - благо без противогаза. Вдоль хайвэя бутылки початые стоят - не пей, козленочком станешь - тошнотворно теплая вода, оставлена хайвэйщиками для последователей - невмоготу терпеть - выпили, не отравились.
          Музей д’Орсе - любимый музей, радостный, светлый, короткий. Это внезапный удивленный вздох и рассеянное дыхание, выпавшее дождем и затвердевшее разноцветным инеем на холстах импрессионистов - сирень, салют, брызги фонтана, туман, млечный путь и близорукость. Страсть, любовь - кружится голова и мутит, как от запаха лилии.
          Дочка Алена, трехмесячный пупсик - мамаша где-то за городом, - вцепилась мертвой хваткой в Никину грудь - через платье присосалась, не оторвать, вцепилась ручонками. Ника вскрикнула - больно ведь! - хотя зубы еще не прорезались. Няня, стройная молодая королева с маникюром и мини-юбкой, унесла ее с глаз долой. Ален показал дом - просторно, светло, мебели почти нет, в спальне - матрас на полу, и книг не очень много для профессора.
          Покатались на машине - Ален привез нас к своему другу - проехали самые дорогие магазины, самые дорогие рестораны - у друга магазин антикварных музыкальных инструментов в самом дорогом районе. Мы вошли - нам поклонились его подчиненные. Хозяин толстый, лысый, богатый. Открыл сейф - дал потрогать скрипку школы Страдивари. У Ники пальцы тонкие, музыкальные - русские барышни спеть, станцевать, на фортепьянах - пожалуйста! "Аве Мария", нежность по клавишам - пробежалась - и разлилась по магазину музыка. Рояль почтенный, точнейший, опробованный - нам бы такой в музыкальной школе, Ален пристроился с антикварной виолончелью - дуэт! - хозяин в восторге, продавцы застыли, покупатели шеи вытянули - получается! - льётся музыка, поет виолончель, мурлычет, воркует фортепьяно вторым голосом, дополняет виолончель переливами. Невероятно! Ален забыл поклониться, вскочил, Нике руку поцеловал, почтительно, чуть удивленно - глаза горят, у всех.
          Друг оставил магазин, обедаем вчетвером. После обеда - парк. Ален загрустил среди деревьев - ах, да! мы стали забывать, что он француз, - речитативом, вполголоса стал рассказывать нам о любви. В этом парке он обнимал свою девушку, на этой скамейке целовался в свои восемнадцать лет - оглянулся, уже за сорок. Сорвался, побежал в гору - мы не поспеваем, дыхание сбилось, толстяк позади всех. Ален молодец, в прекрасной форме, красавец-француз, остановился, поджидая отставших, с легкой насмешкой и полуулыбкой, стройный и невесомый в своем изяществе. Узнаю по тебе Францию, чувствую вечную тему и притяжение, волнует, тянет, завораживает. Зрачки расширены, в парке прохладно, повсюду тени и блики. Париж без любви - не Париж. Ника, вижу случайно, застыла в удивлении - чему удивляться? - это закономерно, хлынул поток, завладел, затянул, Орфей тронул струну - арфа откликнулась, он запел беззвучно, но слышимо: губы горячие, радость, исчезновение, эрос - не страсть, прикосновения и туман, я растворяюсь в объятиях и поцелуе.
          Вышли из парка, идем и целуемся, весь Париж состоит из влюбленных, у них так можно, у них так принято, немножко стыдно, но вдвойне приятнее - у всех на глазах. Ален-искуситель, вечный француз, Дон Жуан, сердцем завладел легко и просто - пробежал по парку, остановился среди деревьев и улыбнулся, только и всего.
          Центр Помпиду - ядовитый кишечник, прозрачные трубы лифта переваривают посетителей. Перед трубами танцуют синие блестящие африканцы и лупят в свои барабаны.
          Вечно полупьяный Флор думает, что у нас роман - я подстригла ему ногти на руках, предложила постричь на ногах, но Флор застеснялся, - меня достал его чернозем, не люблю, если ногти грызут или за столом с черноземом. Почему наши мужики вечно пьяные или полупьяные? Ненавижу и презираю. Даже пьяный талант, если талантлив, но пьян, - тошнит. У меня нет изюминки? Во мне нет изюминки? Для пьяного мужика - нет. Покойный Гуров чуть было не оттяпал себе палец, предваряя сюжет Тарантино, на спор, от скуки, по пьяни, мы растаскивали его руки, вырывали из рук блестящий тесак. Хвост поет хорошо и тоже хорошо пьет, сморщился весь. В сквате, помимо русских, жили поляки - брат и сестра, Юрек и Ванда, негритянская семья и семья испанского анархиста, выдворенного из Испании за беспорядки. Анархист учил русские слова, наши снимали этикетку с тушенки, приклеивали к бутылке с водкой и учили анархиста новому названию выпивки - "Свиная тушенка". На втором этаже проживал настоящий французский художник, с нашими он не дружил и почти не общался. После работы появлялся Луноход и приносил бракованные куски рыбы из ресторана. Гуров, сильный, гибкий, длинный, бритый наголо, но с бородкой-кисточкой, в желтых шортах и желтых ботинках, с голым торсом, но иногда в узбекском халате, ходил в арабские лавки выпрашивать пиво в долг. Там ели и пили водку с пивом, постоянно, с утра до вечера наведывались легендарные гости из России и спаивали местную достопримечательность.
          В Париже необходимо внимательно смотреть под ноги. На тротуарах, в центре, где угодно, можно вступить, оно лежит невинно аккуратными кучками, подсохшее, маленькое и большое, собачье и человеческое, вряд ли кошачье, потому что кошки его уж точно закапывают.
          Черк пригласил в свою галерею. Современная западная живопись невыносима - сначала сжимает тебя в точку, лишая воли, свободы, дыхания, затем выворачивает, взрывая, разрывая на куски. Сплошной стон и растерянность. Черк популярен, оказывается. На улицах с ним раскланиваются, мы прошли не более квартала до кафе, приняв полдюжины поклонов. Черк живет на острове Сите - самый престижный район. Еще раньше, в Москве, мы узнали от французских студентов, что Париж грубо делится на две части - левая сторона от Сены, южная часть города, с Сорбонной и Латинским кварталом - для умных; правая, северная, с Монмартром, кошками и вокзалами, но всё же, наверное, севернее Лувра, Оперы и королевских дворцов - для дураков. Действительно, от метро Пигаль и выше, на север, улицы Парижа буквально кишат арабами и неграми, там много дешевых магазинов и, очевидно, квартир. Сите, стало быть, нейтральная территория - ни для умных, ни для дураков, а просто для богатых. Черк уезжает в Бельгию, предлагает прокатиться, Бельгию посмотреть, а там подбросит нас до Гамбурга - нам везет! - но мы еще Парижем не пропитались, спасибо, Черк.
          Кладбище Пер-Лашез - грустная тема, решили не ходить - не пойдем и всё! - милые, родные, великие и грустные покойники, простите нас за всё - за расстрелянных родственников, за отобранные дома, исковерканные судьбы, за варварство - иначе не назовешь. Не пойдем, достаточно слез, появившихся при виде скваттеров - сморщенных, брошенных, тоскливо и обреченно рассуждающих о свободе.
          - Почему в ваших песнях всегда плохой конец? - спрашивает Ален. Мы пожимаем плечами - не замечали. Спели Алену две-три песни под гитару: "Ходят кони...", "Гори, гори, моя звезда...", "Черный ворон", "Ой, да не вечер...", "Пара гнедых...", "Выхожу один я на дорогу...", "Белый шиповник, дикий шиповник...", "А напоследок я скажу...", "Я тебя никогда не увижу..." Черт возьми, правда! Если не умирают в песне, то вот-вот умрут.
          - Нет, - смеемся, - это совпадение, у нас и веселые песни есть, вот, например: "Жил-был у бабушки серенький козлик..." Нет, при переводе тоже грустная песня получается. Ну, тогда вот эта: "В лесу родилась ёлочка..." Её тоже, правда... того. Если вдуматься, действительно, страшная, садистско-некрофильская песня: срубили, иссиня-зеленую, полумертвую, нарядили, выставили на всеобщее обозрение, да еще радоваться заставили! Но как же быть, если мы, действительно, все умираем! Живем-живем, и вдруг - кто-то умер, непостижимо, невероятно, не-спра-вед-ли-во! - живем-живем, и вдруг кто-нибудь скажет про нас - всё, шабаш! Как же не петь про это? Как же не плакать? Спели Алену поучительную, философскую песню "Если у вас нету тёти..." Помолчали. Ален отобрал гитару, он, оказывается, не только на виолончели мастак, запел негромко, речитативом, уютную песенку - мур-мур-мур. Потом перевел, сказал, что песня о том, как хорошо парню с девушкой, как хорошо им вместе, как приятно смотреть в глаза, обниматься, целоваться и т.п. "Да! - сказали мы. - Но они ведь тоже умрут!"
          Ален знаком с Мариной Влади, а о Высоцком даже не слышал.
          Ален в Бога не верит - врёт, поди.
          "Я думаю, что Москва - это грейт сити", - задумчиво сказал Ален. "Да уж, что грейт, то грейт", - ответили мы.
          Гуров зовет Нику венчаться в церкви на рю Дарю. Он притащил с помойки в скват ковер и телевизор. "Ника, не ходи", - говорю. "Не пойду". Эмигранты за нас не на шутку взялись, хотят пополнить свои ряды. "Оставайтесь, - говорят, - здесь - свобода! Мы поможем - жильё, деньги, университет, вид на жительство - всё сделаем!" Скажу честно, мы с Никой думали несколько дней. Ходим по Парижу и не представляем Париж второй родиной, не получается. Какие-то мы непутевые. "Ты оставайся, а я вернусь", - говорит Ника. Я так не могу, без поддержки, я без ее поддержки ни в жизнь бы автостопом не поехала. "Если ты останешься, я тоже останусь", - говорю. "Нет, я вернусь", - отвечает Ника. Мы даже со священником посоветовались. Флор нас в Православный богословский институт привел, с отцом Георгием познакомил. Отец Георгий, с белой толстовской бородой, как положено, медом гостей угощает, чашка чая - а к ней много баночек с разными сортами меда, сидишь себе, весь вечер пробуешь. Исповедались, как на духу. Отец Георгий решил, что Париж нам, а мы ему ни к чему. "Возвращайтесь домой, - сказал отец Георгий, - скоро я поеду в свой скит - подвезу вас к границе с Германией". Сорвался с ветки желтый лист - первая ласточка предстоящей разлуки.
          У Гурова - ободранный "Мерседес", на нем всяк, кто хочет, оставляет свою подпись, надпись или просто цветные кляксы; внутри салона только одно кресло - для водителя, остальное место расчищено для тусовки, танцевать можно, или перевозить штук за десять пассажиров. Садиться к Гурову в машину Флор не рекомендует: "Довожу до вашего сведения, девушки, - говорит он, - что Гуров всегда едет на красный свет, принципиально". Гуров, как он сам рассказывал, пришел в Париж пешком из Лондона. Продал свои работы с выставки, нарушив контракт, сбежал и, конечно, живет в Париже без паспорта. Но что-то ему обещают в посольстве. Забегая вперед, скажу, что Гуров получил-таки вид на жительство, года через два посетил Питер, потом приехал к матери в город детства своего и там попал под машину. Финита. Огромный вопросительный знак.
          Тиль-Мария принес в скват сырую курицу, мы сварили куриный суп-лапшу. Грандиозный успех! Скваттеры, как голодные собаки, поджав хвосты, кругами ходили вокруг стола, принюхиваясь к запаху и глотая слюну, не выдерживая кружения, садились за стол, теребя пустые тарелки. На всех посуды не хватило - по-братски разделили тарелки на двоих, на троих, несколько человек хлебали из кастрюли, передавая ложки и отдыхая от водки. Повисла долгая, святая пауза, лишь постукивание ложек нарушало тишину, и каждый скваттер сосредоточенно вкушал лапшу, не скрывая наслаждения. Ни дать, ни взять - деревенская семья: длинный деревянный стол и нахлебники, мал-мала меньше. Любо-дорого, трогательно до слез. Второе не получилось, гречка с тушенкой подгорела, даже Нюник не стал есть.
          Нюник - обрусевший французский котенок. Единственный в сквате зверь, откликающийся на "кис-кис". Черный, в белых носочках. Его научили служить и подавать лапу, но гости его не замечают и всё норовят сесть на него, поэтому Нюник нюнчит, и глазки у него слезятся.
          Ален признался в своей страсти к мотоциклу. Мотоцикл - его второе тело, он вырос на нем и знает каждую кочку на узких парижских улочках. Он на нем в университет приезжает, мчится в костюме-тройке, галстук развевается, настоящий профессор. Идем по ночному Парижу, только что отужинали в ресторане.
          - Может, покатаешь? - говорит Ника. Бредовая идея, по-моему.
          - Ника, - напоминаю, - Ален устал, а завтра утром уезжает в Испанию читать свои лекции, - вздыхаю, - хорошо живет - путешествует по всему свету...
          Но Ален обрадовался. Бегом побежал в гараж и выкатил свою гордость - блестящий легкий мотоцикл. "Ну, кто первый?" Ника вскочила на заднее сиденье, Ален газанул и сорвался с места, только легкое облачко осталось от них. Я стою перед гаражом, одинокие проходящие французы меня оглядывают, прицениваются. Я отворачиваюсь - проходите, проходите. Если ждешь - время медленно идет. Мне казалось, вечность прошла. Припылили, наконец-таки. Ника запыхалась, словно она - мотоцикл: "Здорово! - говорит. - Классно!" Ален с мотоцикла не слезает, меня зовет. "Ты не устал?" - спрашиваю. "Нет!" - говорит по-русски и смеется.
          Какой русский не любит быстрой езды? Я не люблю! Ячертвозьмитерпетьнемогубыстройездыблядьниколайвасильевич!!! Ален сошел с ума: он перелетал на своем мотоцикле через овраги - знаете, Париж местами бугристый - он налетал на стены, резко сворачивая в последний момент, наклоняясь вместе с мотоциклом так, что, казалось, колени проедут по асфальту, лавируя среди легковушек, выкручивая восьмерки, он влетал в узкий переулок, в последний момент выравниваясь в струнку; подскакивая в седле, я была уверена, что в очередной раз - оторвусь и вылечу на фиг; вцепилась в Алена мертвой хваткой, наплевать на субординацию, он притормозил у светофора - оглядывается, подмигивает мне - ну, как? - я ртом воздух хватаю, пытаясь улыбнуться, шлем съехал на глаза, поправить его и не думаю - страшно руки оторвать от водителя, насморк на нервной почве начался, под носом подтереть тоже невозможно по той же самой причине, Ален голову запрокинул от смеха и снова газанул - а у меня, как в мультфильмах, уши трепыхаются и глаза на затылке. Ветер, ветер, ты могуч!.. Время остановилось. В какой-то момент перестаешь сопротивляться насилию: обреченно мелькают парижские достопримечательности, Ален балдеет от скорости, а меня нет - я отлетела, подальше от греха, я зависла над этим безобразием и терпеливо наблюдаю сверху, со стороны. Но семижильный Ален тоже может устать.
          Мы вернулись. Ален выпрыгнул из седла, к нам Ника подбежала. Я сижу, тупо уставясь на руль, вцепившись, по привычке, в седло. "Тебе плохо?" - говорит Ника. "Нет", - говорю я, не шевелясь. В глазах кровавыми мальчиками мигает парижская реклама. Мотоцикл застрял между ног, сил нет освободиться. Ника с одной стороны, Ален с другой тянут меня за руки, за ноги, словно рожать помогают.
          Мадам Добровольская чуть не стала нам второй матерью. Материнство у нее в крови - у нее пятеро детей. Но с мужем развелась. Он у нее инженер, во Франции - одна из самых высокооплачиваемых профессий, она жаловалась, что после развода пришлось резко сократить потребности, пожалуй, это единственное, что ее огорчает. Говорила, что любовница во Франции - дело обыкновенное, иметь любовника-любовницу почти принято, а не иметь почти неприлично, и сейчас ведутся споры в правительстве о законе, уравнивающем в правах брачных и внебрачных детей. Старинная дворянская фамилия, родители эмигрировали после революции, побросав-растеряв свои капиталы. В детстве мадам Добровольская носила воду ведрами с улицы и топила буржуйку, мечтала покушать вдоволь и испытывала жуткую дискриминацию со стороны французских сверстников. Видите ли, ее фамилия, столь благозвучная и простая для русского уха, французам казалась ужасной, они коверкали ее и дразнили мадам Добровольскую.
          Дядька отыскался сам: он позвонил мадам Добровольской и нарвался на нас. Но у нас всё было схвачено - приглашение драматурга и крепнувшая день ото дня дружба с нынешней хозяйкой. Так что Дядька встретился с нами с удовольствием.
          Мадам Добровольская переводит Цветаеву. Но говорит с очень сильным акцентом.
          Ника подобрала красивого араба на улице, недалеко от Тати, мы выслушали историю его эмиграции из Алжира, пытались запомнить имена тринадцати его братьев и сестер, сидя в кафе и пробуя особенный восточный кофе, как обычно, с водой. Наконец, расстались с ним, приняв приглашение и записочку с адресом, арабы прилипчивые. "На кой он тебе сдался?" - сказала я. "Я его нарисую", - с достоинством ответила Ника.
          Итальянский студент, продавал свои фиговые картины на набережной, разговорились. Итальянец с глазами, налитыми кровью, и желтыми зубами - то ли пьет много, то ли трахается, - говорил и махал руками, темпераментно жестикулировал. Пригласил на экскурсию в своё общежитие, обещал приготовить спагетти. Не пошли: глаза его не понравились и меню.
          Всем скватом съездили на экскурсию за город к одному французу, интересующемуся Россией. Француз оказался скучным занудой, но с красивым домом и садом. Мы пытались лазать по деревьям. Беременный Флор проиграл мне в игре по метанию копий, полез под стол и кричал там петухом десять раз. Хвост, как всегда, пел свои прекрасные песни. Польская художница Ванда приготовила фирменный салат. Гуров грустил. Мы с Никой залезли в ванну, пользуясь моментом, а скваттеры стали нас искать.
          Единственное, по чему мы тосковали в Париже, так это по горячей воде. Мы пожаловались Алену, и он пригласил нас помыться после очередного похода в ресторан. Мы с благодарностью приняли приглашение.
          Стоим над унитазом - глаз не можем оторвать: у Алена в унитазе вода бирюзового цвета с прекрасным тонким запахом, ароматизирует помещение и тонизирует присутствующих. Шампунчики, бальзамчики, мочалочки, мыльца, пенки, кремочки - всё нужно попробовать. В ванне барахтались долго, по очереди, откисая и наслаждаясь. Ален соскучился.
          Я вышла с мокрыми волосами, но одетая по всем правилам, он ходит кругами по комнате: "Уже поздно, - говорит. - Может, у меня сегодня переночуете?" Хорошо, говорю. "У меня только две кровати", - говорит прямиком. "Ничего, - говорю. - Мы с Никой вместе поспим". "Вы что - лесбиянки?" - смеется. "Может быть, со мной..." "С кем ты хочешь? - перебиваю, - на твой выбор". Ален, даром что француз, присвистнул, снова засмеялся - удивительный легкий смех, я специально его веселила, чтобы чаще смеялся. Он подошел, потрогал мои мокрые волосы: "С тобой, если можно..." "Я не могу, - говорю. - Ника! - кричу. - Как будет по-английски менструация?" "Не знаю, - отзывается Ника. - Менструэйшн, наверное". Ален всё понял без перевода. Ему весело с нами. "Ничего не будет, - говорит, - просто рядом полежим". Улеглись. Ника в своей комнате свет потушила, мы - в своей. Стало уютно. Я лежу в маечке и трусиках, Ален - в одних трусиках. Они у него белые, хлопчатобумажные, широкие, как шорты, в зеленый горошек. Ника потом говорила, что такие трусы сейчас хит сезона. "Кто такой ваш Ельцин?" - спрашивает Ален. "Наш будущий президент", - отвечаю. Мы недавно Алену фотографию Ельцина подарили, которую нам перед отъездом на улице Горького агитаторы подсунули, мы попросили штук двадцать - на подарки. "Почему вы хотите Ельцина вместо Горбачева? Горбачев ведь демократ?" "Демократ", - соглашаюсь. "А Ельцин?" "Тоже", - говорю. "Тогда почему они не вместе?" "Потому что кресло одно", - говорю. "Мы Горбачева любим. Я однажды присутствовал на правительственной встрече с Горбачевым, с Шеварднадзе разговаривал...Он, по-моему, умный человек". "Угу". "А Ельцина мы не знаем". "Еще узнаете", - говорю, зеваю и отворачиваюсь.
          Лежу, молчу. Не спится.
          Ален тоже не спит.
          Я повернулась, он лежит, смотрит. В темноте глаза блестят. Хитрый какой! Я отвернулась. Он прижался ко мне, обнял, пальцем профиль мой проверил, на губах задержался, потом за ухо укусил. Эй! Я не люблю! Смеется, хулиган. Я повернулась, замахнувшись, но не ударила, а потрогала его плечи, спину... Кожа у него нежная, как у мальчика. Ему меня тоже потрогать хочется. Сняли маечку. Я люблю, когда грудь целуют, он это делает за-ме-ча-тель-но. Я скажу, что так целовать не научишься, это, как талант, либо есть, либо нет. Из области потустороннего - интуиция нужна, только интуиция. В общем, трудно соображать, то есть соображаю трудно... нууууу, в общем, кусаться хочется, но сдерживаюсь... в гостях, всё-таки... но порывается крик из меня... тихо, тихо... завозились... Ника услышит... Она потом говорила, что, правда, всё слышала. Куда-то трусы съехали, ноги в них запутались. У Алена презерватив наготове - ах ты молодец такой! Мои месячные тоже куда-то делись, отступили, завтра начнутся в полную силу, сегодня - не время. Я вот что поняла, женщина интуитивно способна циклы свои регулировать, даже беременность может вызывать по желанию. Очень сложный, удивительный механизм. До чего хорошо целуется мой Дон Жуан! Член у него тоненький. Длинный, но нежный, французский, с ним нужно бережно обращаться, деликатно, я так думаю. Я вот что вспомнила... не знаю, говорить или нет... Ну, ладно, скажу. У меня в детстве собачка была - Бельчик. Однажды качалась я на гамаке, в саду. Гамак низко висел, одна нога у меня свесилась и траву доставала. Бельчик подбежал, лег под мою ногу животом вверх, лапки растопырил. Я часто ему животик почесывала, качаюсь и ногой живот ему трогаю, тут, смотрю, он пиписькой своей пододвинулся, а из нее длинная красная трубочка высунулась, на ней - прозрачная капелька. Вскочил, обхватил мою ступню передними лапами, крепко схватил, вставил трубочку мне в пальцы, несколько раз качнулся и кончил. Я опомниться не успела. К руке моей подбежал, лизнул в порыве благодарности, довольный такой, язык высунул и улыбается. Отделал хозяйку! Я его за морду, уши потрепала, безобразника. Потом он бегал за мной по пятам, хотел ещё. Ничего с собой поделать не могу: мне голые мужчины Бельчика напоминают. Ален со своей трубочкой - особенно. Хочется пожалеть-приласкать, животик почесать, снять напряжение - доставить удовольствие.
          Ну, и самой, конечно, приятно, с мужчинами - не с Бельчиком! Ален остановился, говорит: "Ты почему смеешься?". "Нет-нет, ничего..." Снова целоваться начали. Едва презерватив надели, Ален слегка коснулся меня и кончил - долго терпел. Кончил красиво, со стоном. Люблю, когда мужчины кончают, люблю, когда не сдерживаются, отдаются женщине. Ален отдышался, глаза не потухли - мол, всё еще только начинается! - снял презерватив, растянул и в узел завязал, потом на пальце раскрутил и отпустил. Презерватив к потолку полетел, вращаясь эллипсом, о стенку ударился, шлепнулся и попрыгал по полу, сперматозоиды охнули, тесно им там, небось, друг на друга наезжают, пихаются, как карпы в Шантильи, дергают хвостиками, всё еще активные, но скоро уснут, затихнут, всхлипывая, опасные и живучие, как хищники. "Это - шутка, - говорит Ален, - это плохая шутка, согласен". "Нет, почему? Мне понравилось!" - смеюсь я. Ну, а дальше... дальше... уже без презерватива...
          Он, оказывается, чуткий, как кошка. Я в эту ночь не могла заснуть. Подремлю немного, глаза открываю - он смотрит. "Ты, - говорит, - красивая". "Спасибо, - говорю, - ты - тоже, очень. Я, наверное, люблю тебя". Он улыбнулся, головой покачал, - не верит. Нет - правда! Моя любовь легкая. Я всегда тебя буду помнить. Так и поехал в свою Испанию, не выспавшись. Позавтракали втроем, Ален предложил пожить у него до его возвращения, протянул ключи. "Когда ты вернешься?" - спрашиваем. "Дней через десять". "Нет, это долго для нас. У нас немецкая виза заканчивается, обратные билеты могут пропасть, срок истекает. Нет, нам пора возвращаться". Боже, грустно-то как! Вышли на улицу, прощаемся, адреса-телефоны записываем, Ален меня в нос поцеловал - чуть не сломал. И побежал к гаражу, идиот, на своем самокате, нет, мотоцикле, полетит в Испанию. Пока!
          Кошки... кошки... что-то я про кошек рассказывала? Да... они в Париже какие-то не такие...
          Бродили по Парижу бесцельно. Итальянцы кричали: "Эй, бамбино!" Клошар на дороге валялся и ссал, пьяный, речка из-под него текла, набирая обороты. Хорошо, что у нас под мостом не получилось. Мы думали, что французские клошары - что-то вроде наших диссидентов, интеллектуалы протестующие. Наверное, и такие есть. Но мы не встречали, наоборот, встречали опустившихся, агрессивных и страшных, к которым приближаться противно по причине исходящего от них запаха - дикой вони. Мы их наблюдали издали, как стаю опасных животных.
          Вспомнили лотерею и аттракционы в парке перед Лувром. Сейчас кататься не хотелось, а тогда, после Черка, классно покружились. Черк простился с нами перед отъездом в Бельгию и почти попросил взять у него деньги: "Я хотел вам что-нибудь на память подарить, но не знаю что. Вы сами от меня купите что-нибудь, что вам понравится". Конечно, Черк! Нам понравилась карусель. Мы лошадок оседлали и медленно так поехали, покачиваясь. В парке клоун шарики продавал, нам рукой помахал - пока, мол! Мы круг проехали, вернулись к клоуну, он радуется, встречает, поцелуи нам воздушные посылает, прыгает - шарики колышутся, а мы опять отдаляемся, заворачиваем. Клоун грустную мину делает, прощается. И так десять раз кряду, пока карусель не остановилась. Мы сошли с карусели - клоуна нет нигде, пропал. На шариках улетел.
          Мы - в тир нагрянули, пострелять. Промазали приз. Решили в лотерее рискнуть: дернешь за веревочку - либо шиш на палочке вытянешь, либо плюшевую игрушку. Игрушки в палатке огромные: коровы фиолетовые, розовые бегемоты, красные попугаи, желтые слоны, оранжевые тигры - и, кажется, очень просто определить, где чья веревочка. Наконец, я потянула, чувствую, что-то есть, тянется, тяжеленькое. Господи, выскакивает форменное безобразие - маленький ядовито-зеленый собак - бобик с носом, уши торчат, с толстыми пятками. Попался? Вот и весь наш выигрыш. Всё просвистели, говорила мама, не играй в азартные игры! Ну, ты, толстое создание - будешь мистер Черк отныне! Почему мистер, а не мсье? Почему Черк? А черт его знает, так больше подходит. Купили ему галстук в виде Эйфелевой башни, чтобы на француза был похож.
          Вечером забрели на rue Montorgueli - стало не по себе. Мужчины там попадались чересчур озабоченные, стоят группами и тяжело дышат. Мы пригляделись: ёёёёё, так это ж улица для съёма - дамочки на любой вкус и цвет прогуливаются; есть молоденькие и стеснительные, словно девочки-ангелочки, они тоненькие, в коротких платьицах или шортиках; есть прямо бабушки, с телесами, одна такая гуляла почти в белье, потому что газово-гипюровое платье на ней полностью просвечивалось. Раздолье для сюжетов и типажей Феллини. Пробежала высокая красавица-мулатка в красном платье, куда-то торопилась, опаздывала - на меня ароматом пахнуло, я пожелала стать мужчиной - непременно за ней бы припустилась; мулатка высокая, стройная, платье на тонких перепонках, если смотреть на нее сбоку - она кажется обнаженной и тоньше обыкновенного. Скрылась-испарилась за дверью стриптиз-бара. Дорогая, наверное.
          Посидели у канала Святого Мартина - там и до сквата недалеко. Мимо человек на детском трехколесном велосипеде проезжает: высокий детина, длинноногий, во рту - цветочек полевой, на голове - панамка, крутит педали, колени врастопырку - кузнечик! "Как ты думаешь, Ника, - говорю, - слабо ему вот так вот до Испании?" "Этому? Конечно, слабо!" "Ну, что, - говорю, - едем с отцом Георгием?" "Да, - говорит Ника, - пора. Тут надо либо навсегда оставаться, либо уматывать побыстрее". "Когда отец Георгий уезжает?" "Скоро".
          Мы прощелкали целую пленку в парке des Buttes Chaumont, бывших каменоломнях времен войны с Наполеоном, где работали русские пленные. Теперь из каменоломен сделали красивые гроты, наполнили озеро, построили башенки и мосты - небольшой, но безумно красивый парк. Мы гуляли в парке и ждали отца Георгия, парк находился рядом с Православным богословским институтом.
          Скваттеры надулись и не разговаривали, но потом оттаяли. Они сначала нас за штрейкбрехеров приняли, потом разобрались. Гуров последний раз прокатил нас на "Мерседесе" и подвез к машине отца Георгия. Отец Георгий манил Реймсским собором, умаляя нашу грусть.
          Опомниться не успели, как уехали. Посмотрели на Реймсский собор, сфотографировались, переночевали в ските под Мурмелоном. Ехали по дороге, которую проложили римские легионеры, - представляю, как они идут рядами - латы на солнце блестят - и топают; а в начале нашего века здесь проходила линия фронта первой мировой войны. Скит разбили у кладбища русских солдат, погибших на этой войне. Там стоит новенькая деревянная церковь, построенная финнами, и пахнет медом, потому что рядом пасека, и пчелы, наверное, принимают церковь за еще один, большой, улей.
          Крестились на рассвете.
          Без проблем добрались до Гамбурга. Штефен вылетел навстречу, подхватил рюкзаки, долго рассказывали ему про Париж. Заказали дату на билетах в последний возможный день, добрались до вокзала в Берлине. На платформе стояла семья в окружении чемоданов, говорила по-немецки, а по-русски ругалась матом.
          Мы вернулись в Москву, ей-богу, 19 августа 1991 года. Москва грязная, обшарпанная, ненатурально голодная, насупившаяся. Мы подъезжали к России, как космонавты, ощущая пространственные изменения: уплотнялась среда, увеличивалось давление, особенно на мозги. Мы собирались с силами, понимая, что нас, как космонавтов, никто встречать не собирается, мы должны сами выдержать перегрузки и достойно сойти на землю, самостоятельно передвигая отяжелевшее тело.
          Вскоре, после успешно пройденного адаптационного периода, нам попалась в руки "Мулета-скват", авангардный журнальчик вивристически честолюбивого Толстого (не путать с Толстым). Среди "постмодернистских" текстов о Толстом мне попалось стихотворение:

Ночь В Париже
Скват
Бутылка
Толстый и
Жена Людмилка
Ванда
Хвост
Испанский дядя
Юрек
Две каких-то бляди
Магазин
Араб
Закуски
Журналист (бутылка) русский
Дурнота
Такси
Валюта
Утром плохо почему-то.

(О.Флоренская - Толстому)

          - Вот, - говорю, - Ника, это про нас. Дата сходится.
          Ника присмотрелась, прочитала:
          - Ну, "бляди" - это грубо, - задумалась она, - мы не бляди, мы - распиздяйки!
          - Пожалуй, ты права... - говорю. - Знаешь, о чем я жалею?
          - О чем?
          - Что в театр не заглянули.
          - Да... - говорит Ника, - что-то не хотелось.
          - Славек обиделся, что в Варшаву не заехали: прислал мне открытку с черными ангелами.
          - Да ну его. Жаль, что не помарафонили.
          Марафоном называется французский загул: в течение одной ночи нужно обойти сорок кабаков, в каждом выпить и к утру остаться на ногах.
          - Да... что-то ни разу не оторвались... Какие-то паиньки, даже противно.
          - Слу-у-шай! А может, надо было с теми немцами попробовать? Вдруг бы понравилось?
          - Ну да! Тебе, может, и классно было бы с негром, тебе и так всегда мулаты нравились... А мне с моим коротышкой что делать?
          - Он хоть и маленький, но сексапильный... ты неправа.
          - Да ну, они какие-то немытые были... Слу-ушай!
          - Ну?
          - А может, надо было остаться?
          - Кончай ныть! - я тут же Нюника вспомнила. - Думаешь, мы там кому-нибудь нужны?
          - А здесь?
          - Родителям!
          - Ну, разве что... А Машка Володина в Париже покрасила ногти в черный цвет! И Гриша Мануков эмигрировал. И Катька Стадницкая... Все уехали!
          Повисла недобрая пауза, дирижер дал маху, сбился ритм, си-бемоль откуда-то появился, перестроил гармонию:
          - Ты что это играешь? Похоронный марш? Мажор, - говорю, - давай!
          Минор выползает-извивается.
          - Мажор!
          - Минор!
          - Мажор! - говорю. - Так жить нельзя!
          - Ах, мажора тебе захотелось! Ну, тогда получай!
          Стоим на солнцепеке. Ни одна собака не подбирает. Всю вонючую воду выпили. "Может, выскочить им наперерез с табличкой в руках?" - говорю.
          "Да подожди немного, щас кто-нибудь... смилуется". Летит красная точка, приближается - не, этот не возьмет - вжжжжжжик! - пролетел - ну и скорость! "Ника! - кричу. - Он остановился!" "Где, не вижу?" "Вон, смотри!"
          Солнце мешает. Чуть ли не в километре от нас. "Да он просто так!" "Нет! Задний ход даёт!" И правда, медленнее, чем передом, но тоже довольно быстро подкатил к нам красный "Феррари". "На каком языке говорить будем?" - спросил человек, рыжий и великолепный. "На английском". "Что ж, английский, так английский", - вздохнул, ну, не любят во Франции англичан. Глядя на мои красные руки, лицо и шею, протянул пузырек с кремом: "Очень хороший крем от ожогов". Я буквально выкупалась в нем, вылила жидкий крем на ладонь и размазала от головы до пояса - боль мгновенно утихла. "Эй! Это о-о-очень дорогой крем!" - засмеялся Черк и отобрал бутылочку. Он меня спас от волдырей. Бывает, незнакомый человек сразу становится другом, мы почти не задавали друг другу вопросы, просто рассказывали, словно после долгой разлуки встретились, о том, что у нас нового, что изменилось, какие планы на будущее. Вышли на стоянке, посидели в кафе, покушали мороженое, отдохнули, пропитавшись спокойствием и уверенностью, исходящей от нашего Черка.
          Растворилось пространство, раскрылись невидимые ворота - город впустил нас на закате: красный "Феррари", оранжевый солнечный диск и Сена розового цвета.