Камни с Brighton beach лежат у меня на столе. Их восемь. Каждый из них такой величины, что его приятно положить на ладонь и спрятать, закрыть пальцами. Я люблю смотреть на них. Они успокаивают меня. Они помогают думать, помогают сосредоточиться.
          Мы с Джоном сидим на холодном берегу - начало июня, раннее лето - прямо на мокрой гальке, помню, я постелила целлофановый пакет, чтобы задница не промокла. Я благодарна ему за то, что он привез меня к морю. Брайтон - город на южном побережье Англии; от Лондона, где живет Джон, до Брайтона ходит скорый поезд, и, по-моему, дорога длится не более четырех часов.
          Мы поздно проснулись, долго завтракали, я не люблю торопиться, тем более в выходной - мне, правда, было все равно, я гостила у Джона во время отпуска, но Джон работал каждый день, как все нормальные англичане, сегодня была суббота, и я уговаривала его расслабиться - на пляж едем, отдыхать, не на работу.
          Поэтому в Брайтон мы прикатили во второй половине дня, ближе к вечеру, - посидеть на берегу, побродить немного босиком по жутко холодной воде; заглянуть на Palace Pier - искусственную пристань, километра на три уходящую в море, с аттракционами, барами, лотерейными палатками, плюшевыми бегемотами, пингвинами, всякой разноцветной ерундой; и едва успеть на обратный поезд.
          Хотя, по дороге на пляж, мы все же зацепились и успели осмотреть - со скоростью звука - рано закрывавшийся дворец короля Георга IV. Или нет, принца. Да, он был еще принцем, когда начинал строить свой сказочный дворец, сыном короля Георга III, того самого, который выиграл битву с Наполеоном при Ватерлоо.
          The Royal Pavilion, стилизованный под индийский храм, несколько раз перестраивался, дополнялся куполами-сферами, остроконечными башенками, каменными кружевами; снаружи - белоснежный, легкий, ажурный, издали словно вязанный, внутри - роскошно и пестро декорирован элементами восточной символики - драконами, пальмовыми листьями, цветками лотоса, китайскими болванчиками и золотыми звездами.
          Там я впервые увидела королевский горшок. "Куда царь пешком ходил..." Детское любопытство, наконец-таки, получило satisfaction: горшок, принадлежавший королеве Виктории, был маленький, аккуратный, я бы сказала, кокетливый, напоминавший азиатскую пиалу или наши гжельские вазы - белый, с голубым узором. Технология изготовления "русской гордости" - гжельских сувениров, оказывается, была вывезена Петром I из Голландии. Я, как многие русские, не помнила этого. Поэтому можно предположить, что горшок королевы Виктории, как и проект всего дворца, вместе с архитектором, был голландского происхождения. Горшок был вставлен в стульчак из благородного дерева, рядом, в стульчаке, имелось еще одно отверстие для вазочки поменьше, сверху это хозяйство накрывалось лакированной крышкой из такого же благородного дерева. Я думаю, прислуга не испытывала особых страданий, убирая этот уголок. Все было сделано по-королевски, достойно и прилично.
          Нас торопили, музей закрывался, мы почти бежали через огромные залы, скользя в войлочных безразмерных тапочках по блестящему паркетному полу. На стенах висели карикатуры на короля Георга IV и нравы королевского двора. Улыбка, смешанная с восхищением и завистью к королям, - я унесла настроение, которое развеял Brighton beach.
          На пляже ветрено и зябко. Англичане - пуритане, так говорит Джон. Пуританский курорт. Здесь почти невозможно загореть и поплавать, - далекое солнце, холодная вода все лето, весь сезон. Песчаный берег мне ближе, родней. Здесь - камни. Я не знаю, как они называются, - галька, ракушечник, известняк, все вместе? Мы сидим на них. Я сняла босоножки, ноги так близко к морю, что набегающие волны облизывают пальцы. Буду сидеть так, пока окончательно не замерзну, решаю я. Джон - в кроссовках и куртке, пуританин. Мы почти не разговариваем. Кто-то полез в воду, истосковался. Кто-то ходит босиком по воде, в основном, мальчишки, посиневшие, с пупырышками. Перед глазами - море, на другом его берегу - Нидерланды, с башмачками, гжельскими горшками и тюльпанами. Я только что оттуда. Мечтала приплыть на пароме, но, сама не знаю, почему, купила билет на самолет. Джон очень любезен.
          Говорят, литература умерла, или нет, роман умер, как жанр, или -рассказ? - мне лично по фигу. Пока я живу - литература не умрет. Однако не стоит забывать, что литература литературой, философия философией, а я - женщина. Что-то в последнее время я забываю об этом. И никто не напомнит. Мама в детстве просила - "не сиди на камнях", однажды я познала радость цистита и прикованности к унитазу. Как бы сейчас не прихватило... Да, никто не напомнит. Джон то ли не умеет, то ли не хочет. Он ухаживает, и только. Мне спокойно с ним. И если у меня имелось-таки неверное представление об англичанах, как консерваторах, то Джон его не развеял. Наоборот, утвердил. Джон - консерватор-джентльмен, он кондовый джентльмен, он вчерашний аристократ. Может быть, наоборот, Джон нетипичен для современного англичанина, поэтому и не развеял мое неверное представление? Откуда мне знать. Джон есть Джон, и только. Он выучил русский за полтора года. Он любит говорить со мной по-русски о загадочной русской душе. А мне нравится английский пудинг, и не нравится английская, и все равно какая, овсянка. Вот его письмо, первое письмо, написанное по-русски:
          "Дорогая Вика!
          Извини, что я не раньше написал письмо тебе (хотя, письмо твое еще не пришло!). Как ты в Москве сейчас? Как Гена и Катя? Как все и все?
          Новая должность моя довольно хорошая (перешел я только до соседней комнаты!). Занимается с делам из районов Кыльбурн и Уыльстон - плохие районы, мимо которых ты ездила к Бакер Стрит - более серьезние дела: преступления с оружиями, и так. Сотрудники хорошие. И все! У меня не было выбора!
          Я жду без терпения мою поездку в Литву и Руссию. Как я тебе сообщил, есть план: прилететь в Вильнюс в пятницу восьмого апреля, и после пребывания у ее двоюродного брата, мы с Анжелой поехать на поезде в Москву и потом полететь из Москвы на Кавказ, и, в конце, я самолетом вернусь в Москву проводить несколько дни прежде моего отлета к Лондону.
          Вопрос о помещении в Москве - не волнуйсь! Жалко, что у тебя теперь нет твоей квартири - ее мне очень понравилось. Но где ты можешь устроить, там будет хорошо, если без комаров, и, я предпочитаю, с кришей!
          Что я хочу делать? То, которое устроят или не устроят мне. Будет у меня отпуск из работы. Конечно, встреча с Гене и Кате обязательно. Мне очень нравилось ваше пребывание у меня в Лондоне - ты одна, ты с Гене, вы троих, и ты с Кате - мне понравилось все! Ты должна обязательно приехать опять!
          Знаешь, у моей мамы разные фотографии на стенке, включая снимок с тобой и снимок с Анжелей, и на Рождество я услышал она говорила соседу как вы милые!
          И что? Очень трудно мне написать письмо. Надо работать словами, которых я не точно знаю значение - связь трудно. Разговор, беседа предпочитаю.
          О теме-то или другого, о котором хочу я с тобой говорить, я думаю часто. Кстати, я только что прочитал книгу по Ольге Семеновой Тян-Шанской - этнографический очерк о жизни крестиан в селе в губернии Рязана. Очень интересно. Я хорошо поминаю твой разговор (в бургбар, помнишь!) о выживании язычества...
          Тоже я прочитал пьесу, оба части. (Везло мне, что у меня хорошие словари!)...
          Дело в том, что я очень люблю, не просто Руссию (Руссия не вещь), но чего в Руссии есть...
          Ну что! Может быть, важное слово - "мечта"...
          Тоже трудно узнать по письму и по телефону, что с тобой, что с вами в Москве, было и сейчас. Приди встреча!
          До скорого свидания! Всего хорошего! Передай привет всем!
          Твой Джон.
          P. S. Придумай о том, что ты хочешь из Лондона - продукты, конфеты, и что ты хочешь, похожо или разно. Я позваню."
          Что в Руссии есть... А что в Руссии есть, кроме Руссии? Я есть Руссия. Руссия держит меня за ребра. Миллер бы написал "за яйца". Sorry, таковых не имеем. Так за что же меня держит Руссия? Или я за нее держусь? То-то и оно, что не держусь, даже более того, хочу уехать, но не уезжаю... Держит. Привычкой объяснить можно, но слишком просто. К хорошему привыкаешь быстро. Я быстро привыкаю к хорошему в Лондоне, Париже, Гааге, Мюнхене, даже в Праге и Варшаве, но почему-то возвращаюсь обратно, к худшему. Наверное, он прав, этот Джон, - "мечта"...
          Камни выбираются сами. Они подскакивают и оказываются на ладони. Кому-то из них предстоит долгий перелет. Они высыхают от тепла моей руки и нагреваются. Один, зеленовато-черный, похож на маленькую глиняную свистульку, - птичка-соловушка, которой нужно дуть в хвостик, контуры закруглены, сглажены, словно расплывшийся пластилин. Следующий - оранжевый с белым, почему-то с одной стороны с острыми краями, - похож на орудие труда древнего человека, в миниатюре. Да-да, опишу все восемь. Немного терпения. Третий - сохранил на себе белый след, сейчас он воспринимается как знак для посвященных или, наоборот, знак солнца у непросвещенных - белый круг с точкой посередине. О, а это один из самых любимых! - человек такого не сделает - это естественный знак Дао: черное плавно перетекает в белое, делит камень на две равные части, в черной части - крапинка белого, а в белой - черная, на обратной стороне этого камушка - след от ракушки, белые тонкие полоски, расходятся веером, огибают камень и собираются в белой точке на черной части. Ни один йог, упражняющийся в искусстве терпения, не смог бы проследить превращение обыкновенного камня в произведение - чего? - искусства? - просто произведение. Камень чуть больше зерна фасоли. Рассказал бы о том, что помнит, что знает... Следующий мимикрировал под ракушку - понравилось ему! - белый и слегка перламутровый, издали ракушка, а на зуб попробуешь - камень; может, это окаменевшая ракушка. Так и не поняла. Ладно, забираем. Следующий - это классика! - камень-яйцо, темно-серый с белыми крапинками, кто-то снес и забыл. А этот, полупрозрачный, похож на леденец, бывший в употреблении, или на таблетку "тик-так", только мутного цвета, или на гранулу рыбьего клея. Восьмой, темно-коричневый, с выдолбленной пещеркой внутри, еще немного - и стал бы "куриным богом". Лежат теперь, голубчики, у меня на столе и помогают сосредоточиться.
          Я решаю, что без "куриного бога" отсюда не уйду. Джон смеется, говорит, что нужно о-о-очень долго искать. Я отвечаю, что нет, камень либо есть, либо его нет. Если он есть, то я найду его, не сходя с этого места и даже не вставая. Джон улыбается и смотрит на волны. Я тоже смотрю на волны и рою землю.
          Руки выкапывают ямки до дна, до песка и воды, и переворачивают камешки, и продолжают ворошить - "не уйду". Я загадываю, если найду - все будет хорошо, то есть абсолютно все. Пропускаю сквозь пальцы самую мелочь, вдруг - мелькает светло-розовый осколок с темной дырочкой посередине, я боюсь поверить, поднимаю его двумя пальцами на свет - дырочка сквозная. Да!
          Я ору так, что Джон подскакивает. Я орала таким голосом трижды в своей жизни, первый раз, когда чуть было не попала под машину; второй раз, когда меня атаковала оса, и вот сейчас, когда случилось невероятное. Специально так закричать невозможно, звук рождается извне и проходит через тело, заставляя вибрировать не только связки, а все пространство внутри и вокруг. Это природный, сакральный крик. Люди забыли, не умеют так кричать. Подобный крик вырывается всегда внезапно, вдруг, и повторить его невозможно.
          Мальчишки остановились в изумлении, покрутили головами в поисках источника, но крик исчез, улетучился. Джон качает головой.
          Я смеюсь, но уже по-человечески. Камешек такой маленький, словно напоминает мне о малой важности моей персоны, - да, счастье
          будет, подтверждает он, но с семечку, подсолнуховое зернышко. Это не "куриный бог", а "кошачий зуб". Хотя можно продеть шелковую нитку через его дырочку, и носить камешек на шее так, чтобы он ложился во впадинку там, где ключица.
          - Ну что, - говорит Джон, - ты довольна?
          - Еще как! - говорю.
          - Теперь мы можем идти?

          В Лондоне я часто остаюсь одна. Джон работает. В прошлый раз я приезжала с друзьями. Мы иногда ссорились, гуляли в разные стороны, но все равно было веселее. Я пытаюсь попасть в Британский музей, каждый день напрявляюсь туда, но, как Венечка, теряю ориентацию. Я застреваю на Оксфорд Стрит, а когда до закрытия музея остается не более двух часов, начинаю торопиться и постоянно сворачиваю не туда. Через час понимаю, что идти в музей не имеет смысла. И так каждый день в течение недели. Чертовщина какая-то.
          Сегодня утром читаю театральную программку, пью чай с молоком и хрустящими тостами с апельсиновым джемом - здесь так принято, - пью и слышу крики с улицы: "Ванька, ты куда побежал, засранец? Иди сюда, я тебе говорю!" Мужчина зовет ребенка. Ребенок что-то отвечает, слов не разобрать. Нормально. Я пью чай и вдруг вскакиваю - я ведь в Лондоне! Как могут они так кричать, по-русски на всю улицу?
          Выглядываю в окно: отец фотографирует мальчика с видом на холм и церковь. Что-то говорит, но тихо. Машина стоит рядом. Я собиралась прокричать им что-нибудь, чтобы удивить, в ответ, но не смогла открыть окно, до форточки не дотянулась, они за это время сели в машину и уехали. Джон говорит, что в Лондоне много русских, они покупают исключительно дорогие квартиры.
          На Оксфорд Стрит ко мне несколько раз подходили наши туристы с вопросами; я слышу, как эти люди говорят между собой по-русски, улыбаюсь им, а они подходят ко мне и спрашивают что-нибудь по-английски. Они что, не признают меня за свою, не угадывают в моем ответе русский акцент? Мне весело разговаривать с ними по-английски. Глаза, наверное, выражают более глубокое знание, общую память, начиная с былин и сказок, заканчивая совком и перестройкой. Ребята, знаю я вас, как облупленных, сама такая же. В английской шляпке и ботиночках.
          Ботиночки... Сыграли вы со мной злую шутку.
          Гена уехал в Москву. Мы с Катей остаемся в Лондоне еще недели на две. Джон улетает в Индонезию, вернется через десять дней. Джон подбрасывает деньжат - не очень много по нашим интересам, но у нас еще есть свои, так что если не на рестораны, то на кафе, метро, музеи и театры хватит. Перед отъездом Джон объявляет, что попросил своего друга присмотреть за нами, друг позвонит нам и будет провожатым в свободное время:
          - Но если у вас получится, - Джон выразительно смотрит на меня, - то будет что-то страшное...
          Джон смешно говорит по-русски, так же, как мы по-английски. Этими словами он хотел выразить свою ревность.
          Я тоже недавно отчебучила:
          - Will you get me up in the morning?
          Джон покраснел. Я хотела сказать, чтобы он разбудил меня утром. Затем, выйдя из ванной, я сказала, что I feel myself badly. Джон снова покраснел и объяснил разницу между I am not good и тем, что я выдала. А вечером на мое "спокойной ночи" Джон ответил "скатертью дорожка", грубиян.
          Мы с Катей остаемся одни. Легкое недоумение, испуганная радость и волнение от предстоящей свободы. Неуверенность, что будем умницами. Выходим в свет. Сначала тратим деньги - покупаем Катеньке туфельки, мне - шляпку, Кате - красивую штучку на шейку, мне - часики (накануне я потеряла свои швейцарские в Гайд парке); в кафе покупаем натуральный орандж джюс за 12 фунтов, растерянно смотрим на чек - 12 фунтов за маленькую бутылочку сока - явная наколка, арабы-официанты улыбаются, мы смущенно протягиваем бумажку в 100 фунтов, внимательно пересчитываем сдачу. И опять - по магазинам; музеи были чинно осмотрены ранее, которые не были - тем не повезло. Снова покупаем какие-то фенечки, блузочки, трусики. Вечером намыливаемся в русский клуб. Джон предупреждал: не ходите, там собираются не очень хорошие люди. После того, как мы там все-таки побывали, констатирую - там собирается русский сброд.
          Входной билет в русский клуб очень дешевый, сейчас не помню, сколько, но помню, что очень дешевый. И жратва бесплатная - шведский стол. Все приходят заранее, занимают места и заказывают для приличия что-нибудь выпить, чаще всего пиво. Долго потягивают из своего бокала, ждут, когда подадут жратву. Нам стало не по себе, - здесь, в Москве, мы уже отвыкли от совковых очередей, а там - очевидно народ получает особое удовольствие, набрасывается на еду, толкается, накладывает горы всякой всячины, совместимой и не очень, на единственную тарелку, а потом пожирает эту халяву, причмокивая и балдея, что пузо набивается на дурняк.
          Ансамбль - что-то вроде "Синей птицы" или "Песняров" - исполняет шлягеры двадцатилетней давности. "Листья желтые над городом кружатся..." - относительно свежая песня, по сравнению с "Русским полем", я твой тонкий колосок...
          Катенька понравилась официанту. Берберский красавчик - античная головка. Я серьезно, - похож на Антиноя. "Your friend is a very stylish girl", - сказал он мне по секрету. Они залопотали с ним по-французски, я - ни бум-бум. Стало скучно. "Ты не знаешь, как будет по-французски "духовный"? - в шутку и на всякий случай спросила у меня Катя. "What, what... духуный?" - переспросил официант. Придумал новое слово. Мы обрадовались, подхватили: "Мы - не просто так, мы духуные девушки!" Отшили официанта - приклеились другие. Аферисты. Один косит под англичанина, другой - под его компаньона. По великому блату могут достать нам билеты на концерт Полунина. Не получилось. Тогда, говорят, поедем отсюда в другой ресторан. Между делом пытались узнать, сколько у нас денег. Катька то ли ущипнула меня за ногу под столом, то ли наступила на нее, помню - было больно. Я сделала большие глаза, мол, не за чем так щипать, я тоже сразу все поняла. "Вы не угостите нас коктейльчиком?" - спросили мы. Аферисты извинились и нас покинули.
          Экскурсия в Сохо после русского клуба - мечта каждой девушки. Мы гуляли в обнимку, нас не сразу принимали за туристок. Мужские взгляды ласкали тела и воображение. Девушки из стриптиз-баров при виде нас запахивали свои халаты, недовольно отворачивались. Естественно, мы застряли в секс-шопе: очень хотелось примерить разноцветные тряпочки с перышками или дырочками, это даже можно было сделать - имелись раздевалки, мешал мужчина-продавец. Он следил за нами безо всякого сексуального интереса, как бы мы чего не стибрили. Меня расстроила заводная игрушка - маленький желтый цыпленок прыгал на заводных лапках, у меня в детстве такой был, - я взяла его в руки, он затрепыхал лапками в воздухе. Я поняла, что ошиблась. Брезгливо кинула игрушку на прилавок - завод остановился - стряхнула с пальцев след этого попрыгунчика. Взгрустнулось: сначала цыпленок, потом прыгающий желтый хуек - в этом вся жизнь. В магазине для садо-мазохистов к нам подошла садо-мазохистская продавщица с черными ногтями, синими губами и дружелюбно спросила: "Can I help you?" Мы с Катей постеснялись играть роль лесбиянок с садистскими наклонностями, потупившись, ретировались. В клуб для геев нас не пустили.
          Поздний вечер плавно переходил в ночь, Лондон наполнялся диккенсовскими персонажами. Энергетика Сохо сгущалась, трансформировалась из туристическо-фривольной в преступно-порочную. Метро в Лондоне закрывается рано - в полночь, мы рисковали опоздать, на такси денег было жалко. Крутили под фонарями карту и долго не могли сообразить, как нам выбраться на Piccadilly Circus.
          Пиккадилли Секус была заполнена фанатами-болельщиками, возвращавшимися с футбола, выиграли немцы, англичане проиграли. Русского студента фанаты приняли за немца и пырнули ножом.
          Потом всю неделю нам звонил берберский официант, иранский бизнесмен рахат-лукумными интонациями зазывал на обед, а друг Джона, обещавший за нами присматривать, наоборот, не звонил. Но мы были умницами, духуными умницами.
          За три дня до возвращения Джона мы стали экономить на транспорте - не пользовались даже метро, а последний день грозил нам голодной смертью.
          И тут я вспомнила про телефон.
          В аэробусе, во время полета в Лондон, ко мне клеился один технарь - "я вам Лондон покажу" - "не надо мне ничего показывать, - говорю, - у меня есть показыватели" - "ну все-таки, может пригодится" - и он мне нацарапал телефон приятеля, у которого остановится в Лондоне.
          - Катя, - говорю, - мы спасены!
          Господи, все нужно объяснять - получается какое-то изложение... Приятеля звали Айдар. Он женился на англичанке и уехал из Москвы пять лет тому назад. Он был наполовину татарин с фолкнеровскими комплексами. К моменту нашего звонка технарь уже улетучился - в свою Москву, остался только Айдар. Очевидно, технарь что-то про меня рассказывал, потому что Айдар сказал, что они ожидали моего звонка.
          И что Айдару самому было бы очень приятно с нами встретиться, потому что мы не понимаем, как редко ему приходится говорить по-русски да еще с русскими девушками. Короче, наши интересы совпадали.
          Договорились встретиться у метро, мы с Катькой к нужной станции пришли пешком - совершенно не было денег.
          Стоим, нервничаем. Айдар запаздывает. Я представляю себе низкорослого, коренастого, широколицего и корявого татарина, скажем так - великого монголо-татарина, подпортившего русским породу. Появляется высокий красавец и смотрит на нас. Наверное, мы с Катькой подумали одновременно: был бы этот англичанин Айдаром! Оказывается, он и есть! Я сразу поверила в рассказы преподавателя "Истории России" о том, что татаро-монгольское иго на протяжении стольких лет не всегда было связано с насилием, к таким татарам, я думаю, русские девушки переходили с радостью.
          Контакт установился мгновенно: "привет - привет".
          - Пойдемте, - сказал Айдар, - у меня машина, найдем хороший паб, посидим где-нибудь... - Мы с Катей переглянулись. - Вы курите? - спросил по дороге и купил сигареты себе и какие-то дамские, длинные, для нас, я не курю, а Катька разбирается... Наш человек, сразу видно.
          Приехали в Concert Hall, что рядом с Национальным театром, мы там бывали с Джоном, заказали для нас, голодных, по три тоста, шампанское - Айдар предложил в честь знакомства, потом еще вина, потом еще немножко, потом еще что-то сладкое и красивое, кофе и сок. Сидели долго, болтали о всякой чепухе - о музыке, литературе, о смысле жизни, о его работе и нашем путешествии.
          Айдар познакомился со своей будущей женой в Москве, то ли учились они вместе, то ли начинали вместе работать. Айдар вспоминал московские тусовки, друзей, походы на лыжах. Не помню точно, не могу пересказать. Помню, что он, очевидно, был душой компании, заводилой, рассказывал - заливался от смеха, вспоминая смешные случаи. Знакомство с англичанкой воспринималось как удача, успех. Конечно, надо было жениться. Тем более, что англичанка втюрилась.
          - Я понял, что она меня любит, - рассказывал Айдар, - когда однажды сильно опоздал на свидание, и не пошел вообще, притащился домой, но чувствую: она меня ждет; поехал специально, чтобы успокоиться и убедиться, что не ждет. Представляете? Ждала. Более четырех часов стояла, сидела, гуляла вокруг - ждала. Я смотрю на нее, а она радуется, что я пришел, говорит, что ждала бы и дольше. Я женился. Уехал в Лондон.
          Айдар прихлебывает шампанское. Мама у Айдара, кажется, русская, а отец - татарин, развели сыр-бор - конфликт из-за графы в паспорте, Айдар написал, что он русский, отец обиделся, или наоборот написал, и мать обиделась. В общем, была проблема. Родители скучают по нему, они в Москве, он более двух лет их не видел, может быть, в этом году к Новому году... У жены - своя фирма, выпускают какие-то микросхемы для профессиональной видеоаппаратуры, он работает у жены. Тот технарь, из самолета, приезжал стажироваться, работает в московской компании, закупает английские микросхемы. Все понятно.
          Сидит, красивый такой, улыбается нам с Катей. Одет хорошо, вещи стильные и дорогие, в коричнево-бежевых тонах. Проблемы у него с английским, оказывается. Говорит с сильным акцентом, язык знает хорошо, но вот акцентом выделяется, определяется, что иностранец. Это мешает.
          Любит готовить. А знаете, почему? Жена не умеет. Все сидит на бутербродах. По его мнению, англичане вообще не умеют готовить. Если готовят, то вкус все равно дурацкий. Его родители, особенно мама, знаете, как готовила! И его научила, слава Богу.
          - Я, - говорит, - иногда дурака валяю: спрашиваю себя - чего бы ты хотел на ужин? Отвечаю: лисичек в сметане. Обожаю, с детства. Представляете? Где это в Лондоне можно найти лисички, да еще в сметане? Днем с огнем не найдешь! Тут - один майонез. Понятия "сметана" вообще не существует, в природе. Сметана - это русское понятие. Короче, делаю сметану сам - взбалтываю, настаиваю... Но - лисички! В супермаркетах искать бесполезно. Беру справочник, звоню во все специализированные магазины: нахожу в "Деликатесах из Франции". Тут везде - одни шампиньоны. Но не мне вам объяснять, чем лисички отличаются от шампиньонов. Лечу в противоположный конец Лондона, трачу бензин и время, - за лисичками. Покупаю по баснословной цене, плевать. Возвращаюсь и жарю на сковородке, заливая сметаной, балдею от запаха. А потом сжираю всю сковородку за раз! Все - одним махом, дочиста, все - в себя. Напузырился, душу отвел, хожу счастливый - день, два. Потом опять начинаю что-нибудь выдумывать.
          Мы выходим на улицу. Айдар зовет нас в город бездомных. Влево, под мост, мы, конечно, не заглядывали. "Только осторожно, они агрессивны и терпеть не могут любопытных", - предупреждает он, чтобы мы не очень любопытствовали, словно мы в обезьяний питомник направляемся. Спускаемся под мост - там, действительно, целые улицы выстроены из фанерных коробок, похоже из-под холодильников. На некоторых коробках болтаются занавесочки. Чебурашка, например, жил в телефонной будке. Люди могут жить где и как угодно.
          - Я, знаете, - говорит Айдар, - иногда тоска нагрянет! - люблю с бродягами погулять, побалагурить; покупаю бутылку-другую дешевого портвейна - чтобы наш "шмурдяк" напоминал, - выхожу на Трафальгар Сквеа, сажусь на асфальт подо львами, на площади, и пускаю бутылку по кругу. Высший кайф - чтобы все пили из горлышка! И я со всеми - из горлышка! Словно сам путешествую: слушаю их рассказы; они все, как правило, иностранцы - нелегальные переселенцы, беженцы, бедные студенты...
          Айдар, оказывается, романтик.
          Навстречу нам движется "бедный студент" с протянутой рукой - он просит, он требует денег, трясет Айдара за рукав. Айдар протягивает ему бумажку.
          - Сколько ты ему дал? - спрашиваю я.
          - Десять фунтов, пусть погуляет человек.
          Мы с Катькой нервничаем. Завтра приезжает Джон: что-нибудь должно быть в холодильнике, необходимо купить хотя бы мюсли - их Джон очень любит, хлеб, джем и молоко... Мы с Катькой шепчемся, канаемся, кому просить. Оказывается, нам мало сегодняшнего вечера, оказывается, нам для полного счастья нужно еще десять фунтов, как тому "бедному студенту".
          - Айдар, - говорю я, - мы... нам... в общем...
          Айдар, кажется, немного удивлен, но старается не показывать своего удивления. Протягивает бумажку и нам.
          Айдар везет нас домой. По дороге я прошу остановить машину на секундочку - покупаю в киоске букет цветов, для Джона; в ночном минимаркете - хлеб, молоко, мюсли и джем. Все, деньги опять кончились, но Айдар видел - все честно, для Джона, десять фунтов - такой пустяк.
          - Девчонки, вы когда уезжаете?
          - Через три дня.
          - Давайте еще встретимся? Позвоните мне, или я сам позвоню...
          Айдар записывает номер джоновского телефона, что-то или кто-то ему очень понравился, мы целуемся на прощание, нежно, но по-братски. Завтра приезжает Джон.
          - Я позвоню послезавтра! - кричит нам Айдар, хлопает дверью и уезжает.
          - Почему ты так поздно о нем вспомнила? - говорит Катя.
          - Да кто же знал... - говорю я.
          Джону, не откладывая, мы сразу показали течь под унитазом - замучились менять баночку. Джон вызвал ремонтника. Сидим, завтракаем, слава Богу, Джона накормили. Ждем сантехника и рассказываем, как однажды рано утром маляры, белившие наружные стены, открыли окно и воспользовались нашим туалетом: я проснулась от того, что кто-то спустил воду в унитазе, потом слышу - шаги во второй комнате, и окно хлопнуло; я выглянула - маляры мне ручкой помахали уже снаружи, мол, все о’кей!
          Приходит сантехник, что-то очень быстро исправляет. Джон хочет расплатиться, спрашивает, сколько у нас осталось денег. Мы вздыхаем, качаем головами. "Восемьсот фунтов за неделю! Это большие деньги!" - говорит Джон. "Да?" - стоим потупившись, наивные иностраночки. Через два дня мы покидаем Англию, придется Джону нас еще немного покормить. С одной стороны - с какой стати Джон нас должен содержать, с другой стороны - достала эта бюрократия.
          Джон спрашивает о приятеле, который должен был за нами присматривать, мы даже забыли о нем, так что "страшное" нам не грозит, вернее, мне. Джон раздает подарки - красивые индонезийские сувениры. Нет, все-таки он очень мил, этот Джон.
          Звонят берберский официант, иранский бизнесмен, кто-то еще - Джон поднимает трубку. Мы пожимаем плечами, мол, мы - духуные девушки. Джон с дороги - устал, но идет гулять с нами в японский парк, вечером смотрим какой-то видеофильм, Джон рано ложится спать, потому что завтра ему на работу, дает нам еще немного денег - на оставшиеся два дня.
          Утром ни свет, ни заря звонит Айдар. Джон спрашивает - кто такой. Отвечаем - старый, хороший знакомый. Джон прекрасно знает, что раньше, кроме него, у нас никого в Лондоне не было.
          Мы летим на свидание к Айдару. Интересно, кто из нас ему нравится? Катя говорит, что я, потому что он меня к телефону попросил. Может быть, наоборот, он стесняется Катю спросить, потому что она ему нравится?
          Сидим в пабе, с утра выпиваем. Айдар предложил весь день отмечать наши проводы, потому что больше не сможет с нами увидеться - будет работать. Весь день мы смеемся и шатаемся по Лондону. Айдар без машины - чтобы можно было выпить, как следует.
          Не помню, о чем говорили, помню только, что было хорошо. Катька волосы распустила, соблазнительница. Бесполезно, Катя, он женат, мы уезжаем, и больше мы его никогда не увидим. Но это будет потом, а сейчас - так приятно: сидим в пабе - горят свечи, глаза блестят, смешинка щекочет в носу и горле, он все время что-то рассказывает забавное, мы фыркаем, закрываем ладонями лица, как японки, поджимаем под себя ноги, елозим и извиваемся, насколько позволяют приличия; потягиваем мартини из соломинки, бросая исподволь раскосые роковые взгляды.
          Вымокли до нитки под дождем. Начало октября - противный холодный ливень с ветром, начался внезапно и полил, как из ведра, стеной, не успели добежать до паба. А у меня подошва прохудилась - сносила туфли в Лондоне, стерла о лондонский асфальт. Более того - туфли полиняли чем-то синим, смотрю на ногу - вся стопа в синих разводах; туфли замшевые - не сразу высохнут, да и дождь льет, не переставая, кажется надолго зарядил. Я скисла, сникла, весь день проходить в мокрых замшевых туфлях - все равно, что воды в валенки налить. Они смеются, а у меня ноги заледенели, нехорошо заледенели - воспоминания о цистите навеяли. "Пойду я, наверное, домой", - заявляю. "Зачем? - говорит Айдар. - Туфли можно купить". "У нас денег - только на метро". "Это не проблема, деньги у меня есть."
          Идем покупать мне туфли. У Кати ноги сухие, но, вижу, ей тоже хочется. Извини, Катя, не я придумала. Выбор большой, но модели не подходят - то размер не тот, то цвет, то еще что-нибудь... Конечно, если уж покупать, то надо, чтобы нравилось все. Айдар согласен, ведет нас в другой магазин, в третий - не везет, нет модели для меня. "Айда на Оксфорд Стрит, - говорит он, - там магазины дольше работают, а здесь, в центре, уже закрываются. Там выберем, не торопясь". Протягивает мне руку, мы идем в метро, держимся за руки, как дети, ладонь в ладони, прохладные пальцы. Почему ты такой заботливый, Айдар? Зачем это тебе? Нарастает удивление.
          На Оксфорд Стрит, в магазине, усадил меня на скамеечку, подносит туфли моего размера, а я сижу босая, стесняюсь своих синих пятнистых лап, пальцы поджала; он присел на колено, надевает-примеряет мне туфли, а у меня голова кружится - не надо так, Айдар. Туфли кончились, примерили ботиночки. "Правильно, - говорит Айдар, - уже осень, ботиночки - класс!" Мне тоже нравятся. "В два раза дороже", - говорю. Ботинки страшно дорогие. "Плевать! Живем только раз!" Я млею от его заботы и прикосновений, он аккуратно зашнуровывает высокий подъем, завязывает бантики, поглаживает мои ноги в ботиночках: "Ну-ка, пройдись! Не жмут?"
          Я помню только одно: я вспомнила, наконец-таки, что я - женщина! Из меня выглядывает странное существо, оно вибрирует, колеблется, у него плавные движения и прерывистое дыхание, оно нежнее и мягче меня, оно жмурится и мурлычет. Оно - с хвостом! Кончик хвоста подрагивает, подергивается напряженно. У меня изменилась походка, сразу, вдруг, без тренировки, - я прохаживаюсь перед зеркалом, осторожно приподнимая платье. Айдар стоит по-прежнему на колене, смотрит на меня снизу вверх, смотрит не на ноги - в глаза. В моих глазах - туман, затемнение. "Отлично! Берем!" - говорит Айдар и отдает распоряжения продавцу - продавец протирает ботиночки специальной влагонепроницаемой пастой, старые туфли упаковывает; мы выходим в дождь с коробкой и новыми ботинками на ногах. Уже стемнело.
          - Что-то я проголодался, - говорит Айдар. - Может, где-нибудь перекусим и обмоем ботиночки?
          Мы капитально обмываем ботиночки, до упора, до закрытия метро. Вспоминаем, что Джон волнуется, - звоним Джону, успокаиваем, говорим что-то невразумительное. Джон отвечает - "приезжайте, приезжайте". Мы едем последним поездом, Айдар провожает до угла.
          Стоит, мнется, как школьник. "Ну, - говорит, - пока? Наверное, не смогу проводить... ваш самолет когда вылетает?.." "Не надо, - говорю, - нас проводят..." Он наклоняется, склоняется, обнимает меня: "Пока?" - говорит одними губами. Теплое дыхание, пахнет мартини... чем-то хмельным. Поцелуй не братский, опасный поцелуй, хороший. Я чувствую ладони с растопыренными пальцами на моей спине, его мальчишескую щеку, животом чувствую восставший... - некоторым, видите ли, не нравится слово "член", - но уж точно не "хуй", не "пенис"и не "фаллос", - все-таки скажу это нежное слово, заявляющее о равноправии, - член. Мне уютно так, тепло в объятиях, я нехотя отрываюсь - надо идти. Иду, не оглядываюсь. Катька тоже целуется. Потом догоняет меня. Интересно, он ее так же поцеловал?
          - Девчоночки! Увидимся когда-нибудь! - кричит он нам, когда мы уже готовы захлопнуть за собой дверь.
          Чтобы не было страшного, я долго и сбивчиво оправдываю перед Джоном появление своих ботиночек. Мы с Катькой лопочем что-то, лопочем, радостно и глупо, оставаясь под впечатлением прошедшего дня.
          - Вы были такие... пьяные, - вспоминал потом Джон.
          Ничего подобного. Мы были опьяненные, а это не одно и то же.
          Не люблю переезды. Странно, люблю путешествовать, то есть люблю изменять места пребывания, люблю узнавать новое, но сам процесс - нет. Перед отъездом, отлетом, все равно в какую сторону, у меня портится настроение. Ничего не могу с собой поделать.
          Вот и сейчас, сидим на чемоданах, в джоновской квартире, готовые к выходу. Я - нахохлившись. Нервничаю, но скрываю. Звонит телефон, подходит Джон и говорит, что это меня:
          - Привет, - говорит Айдар.
          Я радуюсь его звонку, хочет еще раз попрощаться, думаю.
          - Я отпросился, - говорит Айдар. - Сейчас подъеду, отвезу вас в аэропорт.
          Ну, это уж слишком. Я смотрю на Джона - нервничает или нет? По нему фиг с два поймешь...
          - Айдар, - говорю, - не надо... Зачем тебе напрягаться?
          - Я сам хочу вас проводить, - интонации умоляющие.
          - Нет, Айдар, - смотрю на Джона, определяю, как будет лучше, - нет, Айдар, нас проводят... Ты ведь понимаешь...
          - Да?.. Ну, смотрите... Я хотел, как лучше... Пока. Не забывайте...
          - Буду помнить, пока ботиночки не сношу! - говорю я. - Пока!
          Зачем я так сказала? Пошутила...
          Мы тащимся в Хитроу by metro три часа. Недовольные тем, что кончилось все: Англия, каникулы, Айдар, деньги... Джон тоже почти что кончается. Сдали чемоданы, сидим налегке, пьем последнюю чашку английского кофе. Джон говорит комплименты, приглашает еще раз... Еще раз напоминает, что "если я хочу быть англичанкой, то..." Наверное, я выйду за Джона замуж. Все идет к этому. Два года его милых ухаживаний приучили меня к этой мысли. "У меня отпуск через полгода, и я мечтаю снова приехать в Москву..." - говорит Джон. "Я люблю тебя, Джон", - говорю я тихо, по секрету. "Я тоже тебя люблю", - так же тихо говорит Джон.
          Мы еще здесь и не здесь, слушаем и не слышим, задумались с Катькой и грустим, духуные такие. Напоследок получаем от Джона по коробке шоколадных конфет, коробки большие, двухэтажные. Целуемся с Джоном, Джон краснеет, как всегда, но не сильно. Проходим контроль - с нейтральной территории шлем Джону последний воздушный поцелуй.

          Взлетаем.
          Летим. Скоро нас будут кормить.
          - Внимание! Просьба всем пристегнуть ремни! - стюардессы забегали. - Самолет входит в зону турбулентности!
          - В зону чего? - переспрашиваю я.
          - Сейчас узнаешь, - отвечает мне кто-то по-русски.
          Мы летели не более часа тихо и ровно. Но стюардессы забегали, их улыбающиеся лица покрылись пятнами. Аэробус затрещал и стал разваливаться. "Мама моя родная!" - я присвистнула, представив, с какой высоты нам придется падать на землю.
          Аэробус - вовсе не аэробус, а избушка с куриными ножками: "Повернись ко мне задом, а к лесу передом!" Разворачивается нехотя, скрипит, повизгивает, с ноги на ногу переминается. Мы - внутри, затаились. Качает так, что шляпка с головы сваливается. "Дайте мне стакан молока!" - сквозь зубы требует Катя. Стюардессы бегают, одна вроде бы кивнула, и убежала. Мы смотрим в иллюминаторы - ничего утешительного: одно крыло у нашего аэробуса подскакивает вверх, и другое - в-в-верх, но каждый пассажир знает - не первый раз летим - крылья должны быть неподвижны, неподвижны у аэробуса! А этот - размахался! Снаружи кто-то в наш самолет стал забивать гвозди и завинчивать шурупы, что-то стал подпиливать и подтачивать. Хо-ох! Тряхнуло так, что кишки наружу. Хо-ох! Американские горки - бесплатные! Все удовольствия сразу! Хо-ох! Кто-то блеванул. Народ молчит, крепится, терпит, но молчит нехорошо, чересчур напряженно. Хо-ох! "Просьба соблюдать спокойствие!" - бесстрастный голос летчика-профессионала, ни кровинки в интонации. Стюардессы перестали бегать и пропали, затаились где-то. "Дайте мне стакан молока!" Какой там...! Хо-ох! У меня создалось впечатление, что наш аэробус волчком закружился на месте, и пошел на снижение, вращаясь, как кленовая семечка с хвостиком. Хо-ох! А теперь, вроде, ветер его подхватил, поддержал - это хорошо. Может, повезет, - и медленно так спланируем-приземлимся. А-а-а-ох! Невозможно без междометий! Ребенок заплакал. Но в целом - пассажиры попались сдержанные. Я сижу, словно в кресле у стоматолога, ногти побелели - пальцами ухватилась за подлокотники, хватка мертвая, - если оторвусь от самолета, то только с креслом. Опять тряхнуло. "Да когда это кончится!" Народ заскулил. Летчик-профессионал молчит, стюардессы не бегают, может они оставили нас на произвол судьбы? Разобрали парашюты и попрыгали? Ну, точно! Самолет летит вперед хвостом - как будто сквознячком отдает.
          Я вот лечу и думаю: что такое самолет? Что это за чертово изобретение? Это ж какое насилие над природой и материей? Тут разборки идут на небесах на уровне богов-демонов, а мы со своими крылышками - вляпались, впендюрились: вот они мы - "покорители небес". Угораздило меня родиться человеком! Господи, прости! Я поняла, как Ты разрушил Вавилонскую башню и людей развеял-разбросал по белу свету, - при помощи турбулентности! Вот и сейчас, будь воля Твоя - и прихлопнешь нас, как комарика! Не надо, а? Господи, осознаю свое ничтожество!
          Самолет продолжает разваливаться, но пока не развалился. Скрипит - мочи нет. Мертвые петли, прыжки и пороги - ко всему привыкаешь, только бы выжить!
          Господи, я не шучу! Господи, предаю душу мою - Тебе! Если суждено сейчас, то смиряюсь и прошу милости - прости и прими... Если уж тело - вдребезги или в землю, то пусть душа взлетит и воспрянет, и так уж почти что на небесах... Господи... Трясет, не трясет, а в предсмертных помыслах осознаю ошибки жизни моей, вспоминаю, осознаю и каюсь, Господи! И приходит на ум единственная молитва, которую знаю. Волшебные, живые слова:

Отче наш, Иже еси на Небесех!
Да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое,
да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.
Хлеб наш насущный даждь нам днесь,
и остави нам долги наша,
якоже и мы оставляем должником нашим;
и не введи нас во искушение,
но избави нас от лукавого.
Яко Твое есть Царство, и сила, и слава,
Отца и Сына и Святаго Духа,
Ныне и присно и во веки веков.
Аминь.

          Сижу, молитву в мыслях своих прокручиваю, глаза закрыла, и крещусь мысленно, но пальцы от подлокотников не отрываю. Чувствую, тепло на меня нисходит, окутывает меня ласково, как пледом шерстяным. Струится тепло откуда-то сверху. Я пальцы невольно разжимаю: "Ну, значит, не все потеряно". Трясти стало меньше. А вскоре и совсем прекратило. Пассажиры оттаяли и зашевелились, почему-то озираться начали. Самолет нормально полетел, как положено. Стюардессы стали еду развозить.
          Говорят, экстрасенсы говорят, что крушения происходят тогда, когда на один рейс собираются грешники-смертники. Десять праведников могут спасти город, это мы знаем, а один, наверное, может спасти заложников транспортного средства.
          Может, конечно, в нашем аэробусе не все были смертники, но так же может быть, что моя молитва спасла всех. Может быть, не я одна молилась - то-то тишина стояла мертвая во время нашего головокружения, - тогда наша общая молитва спасла всех. Господи, слава Тебе! Неисповедимы пути Твои!
          Только прилетаем мы в Шереметьево.
          Нас встречают Катина мама и Катин друг. Меня встречать некому.
          - Зачем вы прилетели? - говорит Катина мама.
          - То есть? - не понимаем мы.
          - В Москве - война! Стреляют, танки везде...
          - Как - война? Опять? С кем?
          - Всех - со всеми! Наших - с нашими!
          - Давненько не было... застоялись... взыграла кровь!
          - Идиотки, сидели бы в пабе в Лондоне!
          - На какие шиши?
          В аэропорту, действительно, - одни солдаты.
          В экспрессе солдаты стали билеты проверять, мы от волнения забыли купить - кондуктора не было, хорошо, что у Катиного друга доллары нашлись - то ли двадцать, то ли пятьдесят, - солдаты отобрали. Поди не дай, под дулом автомата!
          "Стюардесса по имени Жанна! Обожаема ты и желанна!" - под новый шлягер мы подъехали к метро. На развилке распрощались, разъехались. На улице слышались отдаленные взрывы и выстрелы, прижимаясь к стенам, где ползком, где перебежками я притащилась домой. Через полчаса позвонила Катя и сказала, что у них на крыше сидит снайпер, а к окнам лучше вообще не подходить.
          На следующий день выхожу за продуктами - на улице броневики, солдаты, танки, военные грузовики. Так было в 91-ом и в 93-ем... Везет мне: я в 91-ом во время путча из Парижа прилетела, день в день, а в 93-ем, 3-го октября - из Лондона. И вот теперь... Иду, озираясь, вхожу в магазин: пусто. То есть абсолютно ничего нет - продавщицы стоят "руки-в-боки". Пустые прилавки. "Хоть что-нибудь у вас есть?" - спрашиваю с надеждой. Продавщицы хмыкают. "А хлеб?" "Три дня уж не завозили".
          На последнюю домашнюю заначку, долларовую, покупаю у спекулянта в подворотне буханку хлеба, полбатона колбасы, сахар и чай. Несколько дней протянуть можно...
          Проверяю почту: в почтовом ящике два письма. Одно - от польской подруги, "белорусинки", как она себя называет; другое - от какого-то американца.
          Ставлю на плиту чайник, начинаю читать:
          Дороженькая моя!
          Если можешь - поверь, что это третье письмо, которое я начинаю тебе писать, но думаю, что успешно окончаю. У нас уже не столь весна, но даже лето. Знаешь, это очень замечательно, когда прилетаешь с Москвы в Варшаву, а там - деревья все уже перецвели, на дворе свыше двадцати градусов тепла.
          Я начала уже делать свой диплом, ничего не получается, черт его бери! Толек обещал меня взять кататься по море, даже в ФРГ, но, к сожалению, мой ведушчий в июле в отпуск пойдет, и я самельная останусь со всей работой, а рейс в конце июня. Но мне каждый день в июне драгоценней золота.
          Я здесь узнала по газетам, радио, ТВ, что у вас сейчас беда? Как ты себя сейчас ведешь? Хватает ли питания? Если в чем-то нуждаешься - скоро напиши - а я сделаю пересылку. У нас здесь такие вещи пишут - а я помню очень худые лета, несколько времени назад.
          Напиши - когда ты приедешь - если будет совсем худо - удирай. Если неподвижный Союз станет разрушаться - господи, охраняй и обороняй - что начнет делаться!
          Юра и Мирек просили - если можешь - прислать им приглашения, в каникулы хотели бы приехать в Союз. Не повезло бедняжкам уехать на Запад заработать денег.
          Пока хватит этого болтания - крепко целую тебя. Alina.
          Какой Союз? Они что там, в Варшаве, с ума сошли? Смотрю на штамп на конверте - май 1990 года. Ага, понятно... Русская почта даже меня удивила. Однако, беда у нас - похоже на правду.
          Вскрываю другое письмо, из Америки:
          Душечка Victoria!
          Жалкий это брало так длинный писать. Я был занятую последнюю неделю. Никогда не услышал автора Вы написали. О, но не читающем много можете быть причине. Я очень возбужден для Вы хотя. Вы получаете участок Вашей работы издавал? Я стреляю здесь для 2 журнальные покрышки этот месяц (маленький журнал), но я нравлюсь делающий их. Я не могу изображать вне как делать мой компьютер писать русские письма. Посылать через компьютерную почту. Я буду огораживать пару фотографий. Я эта неделя, из проектов Я работаю на. Вы можете давать меня Ваш обратный связь. Вы можете писать меня задний на компьютере. Вы читаете и пишете английский легкий? Где Вы находили начинать с? Я никогда не спросил Вы что. Позволяйте меня ровный. Знайте если эти буквенные производства себя к Вы. Я буду садиться в дне или так и пишу Вы другой.
          Благодарить опять для фотографии сам.
          Роберт.
          Мозги сломаешь. Похоже, он письмо на компьютере написал при помощи "Stylus". Смотрю на дату - 4 апреля... что?.. шестерку перевернули. Хотя, с перевернутой шестеркой тоже не сходится.
          Катька звонит, еще один сюрприз, говорит, что деньги в России теперь другие, рубли новые. Только доллары остались старые. А я всю свою заначку на хлеб променяла, наверное, переплатила с непривычки.
          В общем, жить как-то надо. Присмотрелись, оклемались, постепенно жизнь наладилась. Танки-броневики отступили, хлеб снова в магазины завезли. Только иногда меня поправляют, если я дату неправильно пишу, год неправильный проставляю; но это не страшно - исправить недолго, раз-два перепишешь - и запомнишь.
          У Кати оказался муж и дети: мальчик и девочка. С ними ее бабушка сидела, пока мы путешествовали. А я, оказывается, работаю в компании "America-plus", редактором в маркетинговом отделе. Мой отпуск кончился - мне позвонили, вызвали на работу. Я к текстам присмотрелась - мне все равно, что редактировать, - и осталась в компании. Деньги ведь нужно как-то зарабатывать. Самое интересное, что у меня, непонятно откуда, появились шведские друзья, они в компанию прислали приглашение на мое имя и другой моей подруги - Анжелы. Приглашают нас в Стокгольм на конференцию. Что ж, это интересно, прошвырнемся.
          Собираемся, как обычно, долго. У меня, оказывается, срок действия заграничного паспорта истек. Пока паспорт делали, пока визу получали... Джон за это время два раза в Москву приезжал, тоже приглашение оставил. Вот, съезжу в Стокгольм, а в начале лета - снова в Лондон. Ботиночки мои сносились. Айдару позвоню.
          Стокгольм, после Москвы и Лондона, произвел впечатление провинциального города. Посмотрели "Васу", Сад Миллеса, сталактиты и сталагмиты шведского метро. В Стокгольме купила я новые ботиночки. Не хуже. Старые пока не выбрасываю, помню обещание.

          Время летит. И вот я снова - в Англии.
          Мы с Джоном сидим на холодном берегу - начало июня, раннее лето - прямо на мокрой гальке, помню, я постелила целлофановый пакет, чтобы задница не промокла. Я благодарна ему за то, что он привез меня к морю.
          Мы поздно проснулись, долго завтракали, я не люблю торопиться, тем более в выходной - сегодня была суббота, и я уговаривала Джона расслабиться - на пляж едем, отдыхать, не на работу.
          Поэтому из Лондона в Брайтон мы прикатили во второй половине дня, ближе к вечеру, - посидеть на берегу, побродить немного босиком по жутко холодной воде; заглянуть на Palace Pier - искусственную пристань, километра на три уходящую в море, с аттракционами, барами, лотерейными палатками, плюшевыми бегемотами, пингвинами, всякой разноцветной ерундой; и едва успеть на обратный поезд.
          Хотя, по дороге на пляж, мы все же зацепились и успели осмотреть - со скоростью звука - рано закрывавшийся дворец короля Георга IV. Или нет, принца. Да, он был еще принцем, когда начинал строить свой сказочный дворец, сыном короля Георга III, того самого, который выиграл битву с Наполеоном при Ватерлоо.
          Там я впервые увидела королевский горшок. "Куда царь пешком ходил..." Я смотрела на него и смутно припоминала что-то, так бывает, словно такое уже когда-то случалось... Мимолетное ощущение, как облако, - возникло и улетучилось, рассеялось...
          Нас торопили, музей закрывался, мы почти бежали через огромные залы, скользя в войлочных безразмерных тапочках по блестящему паркетному полу. На стенах висели карикатуры на короля Георга IV и нравы королевского двора. Улыбка, смешанная с восхищением и завистью к королям, - я унесла настроение, которое развеял Brighton beach.
          На пляже ветрено и зябко. Англичане - пуритане, так говорит Джон. Пуританский курорт. Здесь почти невозможно загореть и поплавать, далекое солнце, холодная вода все лето, весь сезон. Песчаный берег мне ближе, родней. Здесь - камни. Я не знаю, как они называются, - галька, ракушечник, известняк, все вместе? Мы сидим на них. Я сняла босоножки, ноги так близко к морю, что набегающие волны облизывают пальцы. Буду сидеть так, пока окончательно не замерзну, решаю я. Джон - в кроссовках и куртке, пуританин. Кто-то полез в воду, истосковался. Кто-то ходит босиком по воде, в основном, мальчишки, посиневшие, с пупырышками. Перед глазами - море, на другом его берегу - Нидерланды. Джон очень любезен.
          Мы с Джоном - друзья. Он любит говорить со мной по-русски о загадочной русской душе. Я смеюсь в ответ - какая, к черту, загадка! Мы так много об этом говорили... "Лучше расскажи мне что-нибудь о Марии", - говорю я, чтобы сделать ему приятное. Джон блаженно улыбается: "Мария, она необыкновенная..." - говорит он. Джон счастлив. Мне Мария тоже нравится, она экстравагантна... "Она нетипична для англичанки", - подхватывает Джон. Она врач, сегодня она дежурит, поэтому не смогла поехать с нами. Джон с Марией недавно поженились, купили отличный двухэтажный дом, меня разместили в светлой и уютной спаленке на втором этаже. Джон и Мария = Иван да Марья.
          Я играю - перебираю прибрежные камешки. На шее у меня на черной шелковой ниточке висит маленький "куриный бог", я иногда дотрагиваюсь, поправляю его, чтобы он не сдвигался с впадинки там, где ключица.
          - Когда ты хочешь вернуться в Америку? - спрашивает Джон.
          - Да вот, эту недельку погощу у тебя, потом родителей навещу и - обратно. Через месяц, наверное.
          - Скучаешь?
          - Да, есть немного, - отвечаю я. - Я уж боюсь в Россию приезжать, как приеду - так обязательно переворот какой-нибудь, взрывы, стрельба... Хоть не приезжай.
          Джон смеется:
          - Будем надеяться, на этот раз обойдется... Ну что - пойдем? - говорит Джон.

          В Лондоне я часто остаюсь одна. Джон работает. Раньше я приезжала сюда с друзьями. Мы иногда ссорились, гуляли в разные стороны, но все равно было веселее.
          Сегодня утром читаю театральную программку, пью чай с молоком и хрустящими тостами с апельсиновым джемом - здесь так принято - пью и слышу крики с улицы: "Ванька, ты куда побежал, засранец? Иди сюда, я тебе говорю!" Мужчина зовет ребенка. Ребенок что-то отвечает, слов не разобрать. Нормально.
          Выглядываю в окно: отец фотографирует мальчика с видом на холм и церковь. Что-то говорит, но тихо. Машина стоит рядом. Я собралась было прокричать им что-нибудь, но не смогла открыть окно, до форточки не дотянулась, они за это время сели в машину и уехали. В Лондоне много русских, Джон говорит, что они покупают исключительно дорогие квартиры.
          "Позвоню-ка я Айдару", - думаю я. Ботиночки сносились, пора возобновить нашу встречу. Я специально с собой старую записную книжку захватила. Звоню по домашнему телефону, автоответчик отвечает женским голосом, раньше айдаровским отвечал. Я кладу трубку, не хочу оставлять сообщение, он уж, поди, забыл меня... Звоню на работу:
          - Allo? - отвечает женский голос.
          - I’d like to speak to mister... Aydar.
          - Sorry?
          - No, I am sorry... I haven’t met him for a few years... I am a foreigner... from Russia. May be he is not working here any longer...
          - Oh! I am sorry, sorry... You don’t know... But... It is awful... He is dead.
          - What?!
          - He is dead...
          - No, he is young!
          - Yes... But that is true... Two years ago... You can speak to his wife... I may...
          - Thank you... I know her phone... I’ll call her... Bye.
          - Bye.
          Я не спросила, как это произошло. Так и не знаю до сих пор. Конечно, я не стала звонить его жене. Зачем травмировать лишний раз... Вот тебе и ботиночки... Только и осталось от него - лисички в сметане, бутылка по кругу да город бездомных... десять фунтов да хмельной запах... Ах, Айдар, Айдар, как же ты так?... "Да вот так вот, - говорит, - кому жить, а кому помирать..." "Может, я обидела тебя тогда?" "Да, не без этого..." "Но ты ведь не поэтому умер?" "Да брось ты! Нет, конечно". "Тогда - почему?" "Да так, как-то... грустно было жить..." "А я вот помню тебя, хотя ботиночки сносила уже". "А ты их выброси, на фиг они тебе?" "Выброшу, конечно... У меня фотографии твои остались". "Фотки можешь не выбрасывать".
          Мы проболтали до самого вечера. Я сидела весь день, не шелохнувшись. Джон с работы пришел, удивился: "Ты ведь хотела в Британский музей..." Завтра пойду.
          Я пытаюсь попасть в Британский музей, каждый день направляюсь туда, но, как Венечка, теряю ориентацию. На Оксфорд Стрит ко мне часто подходят наши туристы с вопросами; я слышу, как эти люди говорят между собой по-русски, улыбаюсь им, а они подходят ко мне и спрашивают что-нибудь по-английски. Они что, не признают меня за свою, не угадывают в моем ответе русский акцент? Я говорю с ними по-английски, но мои глаза, наверное, выражают более глубокое знание, общую память, начиная с былин и сказок, заканчивая совком и перестройкой. Ребята, знаю я вас, как облупленных, сама такая же. В английской шляпке и...
          Я застреваю на Оксфорд Стрит, брожу по магазинам, сажусь на ту самую скамеечку, где когда-то Айдар примерял мне ботиночки, а когда до закрытия музея остается не более двух часов, начинаю торопиться и постоянно сворачиваю не туда. Через час понимаю, что идти в музей не имеет смысла. И так каждый день в течение недели. Чертовщина какая-то.
          Джон провожает меня в аэропорт. Мария - на работе. Мы, как обычно, пьем перед отлетом кофе, обсуждаем нашу следующую встречу. "Я люблю тебя, Джон", - говорю я. "Я тоже тебя люблю", - говорит Джон. Мы целуемся на прощание, Джон не краснеет.

          Камни с Brighton beach лежат у меня на столе. Их восемь. Каждый из них такой величины, что его приятно положить на ладонь и спрятать, закрыть пальцами. Я люблю смотреть на них. Они успокаивают меня. Они помогают думать, помогают сосредоточиться.
          Я живу в Америке более десяти лет. В Цинциннати, штат Огайо. Мужа моего зовут Роберт, он так и не выучил русский язык. Роберт - журналист и фото-художник, он очень хороший, он просто идеальный, иногда мне даже кажется, что он не настоящий - пластмассовый или прорезиненный. "Великолепный" и "супер" - эти слова для него. Он такой шустрый, что я кажусь себе клушей, - не поспеваю за ним, мне постоянно приходится себя подстегивать. Наш дом - один из самых красивых в районе. Мы не богаты, но можем to live nicely. У меня двое детей - два сына, Mike (Миша) и Dennis (Денис). Старшему скоро будет двенадцать. Русский учат из-под палки, говорить не хотят, ничего поделать не могу. Недавно наши друзья поздравили меня с тридцатипятилетием. Но, по моим подсчетам, мне должно быть под пятьдесят. На вид мне не дают больше тридцати. Меня это радует.
          Я продолжаю писать свои опусы. Два последних романа, вышедшие под мужским американским псевдонимом, разошлись быстро. А вот первая моя книжица, дорогая моему сердцу, продается плохо. Иногда, забавляясь, я пишу что-нибудь легкое для детей:

Ушкам-лопоушкам не достать макушку -
Мало каши ели, вот и не сумели.

          Если становится невмоготу - звоню родителям в Москву. Мама рассказывает, что Москва стала красивой и чистой, что пенсионерам снова увеличили пенсию. От нее я узнаю, что недавно разбился американский самолет, угодил в зону турбулентности и затонул в Атлантическом океане. Погибли все. Я мысленно провожаю тонущий самолет до самого дна, я тону вместе с ним, мое тело застревает среди обломков, водорослей и камней. Плавно колышется платье, надуваясь арбузом от подводного течения. Мелкие рыбешки теребят, растаскивают меня по кусочкам. Наконец, аквалангисты поднимают обезображенные останки на поверхность - вздутое, брюхатое, сине-зеленое тело...
          У меня все хорошо. То есть абсолютно все.