 |
|
|
|
|
ДОМА ОБИТАНИЯ
Светлане Богдановой
1.
Могу ли доверить вам свои дома, что наблюдал долгое время, следил за изменениями вывесок и указателей, знал о цветах, которые изредка решался перечислить, и перечислял, час за часом, весь день напролет, Царствие ему, дню, Небесное. Вот первый из них, например, под стать младенцу, размером с собачью будку. Он снился мне вчера и будет сниться завтра, хотя я совершенно не помню его. Вот второй, пройденный мимо, также не оставивший и следа в индивидуальной истории. А здесь я жил в детстве. Фотографы расправились с этим местом аккуратно и безошибочно.
Там нет теперь ничего - только плоскость. Другая улица, иной квартал. Квартиры - номер семь и номер тринадцать. Нигде мне не было так хорошо, как там и там, нигде не было так плохо. Собака, постоянно совавшая нос в чужие дела, расскажет о многом и откроет нечто запретное, чулан Синей Бороды, полный головок сыра. Летняя резиденция, очередной километр в сторону периферии, трястись достаточный срок. Дверь плотно подогнана, замка нет. Здесь никого никогда не было и долго еще не будет. Наконец, место ссылки, дискретное жилище на Куличках. С кем поговорить - с котом и окном, окном и зеркалом, зеркалом и полом. Если придут гости, они поскользнутся, и упадут, и поднимутся.
Где-то, в начале списка, осталось многое, необходимое мне сегодня. Вернуться назад не хватит смелости, описать - вот наилучший способ присвоения. Вероятно, есть шанс найти веские доказательства моих прав на все это, но кто займется столь хлопотным и докучным делом - разве что тень моя, сокращающаяся день ото дня, или ты, кот? Нет, не ты.
2.
Я - человек доброй воли; поманишь меня пальцем - лягу у ног. Но неужто у кого-нибудь в мире еще остался голос, чтобы позвать, и ноги, у которых лечь?
3.
Тут был портрет родственника, а там - картина, аборигены на фоне растительности. Воск был сферой обитания, а воздух - чем-то второстепенным. Пыль убиралась тщательно, но постоянно возобновлялась, осталось лишь позабыть - где было что - и наступит предел. Все дома освещались одним и тем же солнцем, но с разных сторон, вот еще повод запутаться. В тех домах, где я был маленьким, стены были объективно толще, что за странная особенность. В двух пересекающихся квартирах целыми днями горели лампы. Электричество, почему ты не хочешь со мной говорить? Потому, отвечает нечто исполняющее обязанности, и не хочет разъяснять. Энергия ушла в землю. Дома строят теперь под землей, там процветает лучшая половина всего.
Мой самый любимый дом построил прадед и тут же умер, выполнив жизненную задачу. Это здание представляет собой экспериментальную конструкцию из прогрессивных материалов. Переходя из комнаты в комнату этого дома, не думаешь о бренном. Если он пока не разрушен, то должен принадлежать мне.
На одной из улиц столичного города висит мемориальная доска. Там написано буквально следующее: здесь был я. Это убедительный аргумент в пользу моего права на домовладение. Некогда напротив жили несколько человек, но потом они сбежали.
Не хочу жить там-то и там-то, подарите мне дупло, я буду распевать в нем тирольские песни. У поселян появится возможность использовать меня в качестве будильника или пожарной сирены
4.
Звонила Ольга, обещала принести подарок.
5.
Вот спичечный коробок, я не помещусь внутри. С ним можно играть в многозначные игры, пока не заболит зуб мудрости и кукушка не скажет веское слово свое. Сколько домов мне осталось? Всего-ничего, отвечает искусственная птица, отворачиваясь, чтобы не смотреть мне в глаза.
Кто теперь соберет спички? Кот, не ты ли? Явно не ты.
6.
Ольга сказала: здравствуй, ты опять рисуешь домики на полях газеты. Ты говорила, что принесешь подарок. Да, но тебе нужно от меня только это? Мне нужно от тебя все мною потерянное, маленький дом, средний, большой, большой, маленький, нелепый, две квартиры, летний дворец, осенняя резиденция. Ты привезла мне необходимые документы? Где дарственная? Где справка, выданная прадеду министерством культурных дел? Здесь, в Березове, дурной климат и плохая музыка; и поговорить не с кем - только с котом и окном, с окном и зеркалом, с зеркалом и гадкой лживой кукушкой, скрывающей от меня действительное положение вещей. Я хочу быть праведником; не забудь поставить мне свечку. Принеси воды, я смою строительную грязь. На бумажном фундаменте ничего не возведешь, это афоризм, Ольга.
Вот и опять ты врешь, сказала она, ты хочешь казаться ковриком для ног, но что это за коврик, норовящий укусить ногу? Зачем ты опять играл со спичками, солнце снова, должно быть, рыдало. Ты хочешь убежать во все стороны одновременно, но не знаешь дороги и обвиняешь природные силы и юриспруденцию. Вот тебе подарок, насладись.
Что там, внутри кулечка. Эйфелева и Останкинская башни в натуральную величину.
7.
Когда мы переезжали с места на место, обыкновенно случалась зима, поэтому изменение в судьбе казалось особенно значительным. Только что я вспомнил еще два или три дома. Мне было там хорошо - в первом, втором и третьем.
8.
Ольга ушла, забыв на столе кошелек с мелочью. Разве так можно обращаться с надеждами, сказала кукушка.
9.
Завтра могут принести повестку в суд. Будет слушаться дело о покушении на всеобщую собственность. Я - или истец, или ответчик, как решит жребий. Нечего откладывать на завтра. Истец: вы присвоили себе то, что должно оставаться в сердце каждого, вы покусились на сердца членов социума. Ответчик: все это мое по праву догадывающегося. Нет преград моему стремлению домой, но нет дома, готового принять меня. Следовательно, я владею всем, до чего дотянется мой взгляд. Истец: я так не играю. Уходит в слезах.
Доказано, победа моя. Никто не смеет посягнуть на громоотводы и печные трубы, я поднимусь на крыши и расцелую их всех поочередно.
10.
Как всегда, все закончится монологом врага. С утра Ольга принесет газету и прочитает статью вслух. Но уже тогда ситуация станет ясной и без газеты, противник возьмет город и разрушит сооружения - только отмеченные на карте жирными сиреневыми крестиками и ноликами. Взлетая на воздух, счастье мое, не забудь остановить часы. Собеседники, знайте свое дело. Ибо коту - мурлыкать, окну - просвечивать, зеркалу - проникать в самое себя, дому - молчать и лишь по очень большим праздникам, тихонько, зажигать огни и существовать в полную силу.
Те, кто вернулся домой, к кому вернулись дома, никогда не умрут. Ольга, подожди меня выше, я задержусь немножко. Противник, заткнись, ты уже многое сказал. Дверной колокольчик, вспомни о своем назначении, тебе станет хорошо, я обещаю.
10-11.07.1996
Интересная композиция: человек поднимается в лифте на высокий этаж и в это время вспоминает былые дела. Можно сказать, что перед его глазами проходит вся жизнь; ну, если не вся, то некоторая часть безусловно. Он думает примерно так. Ах, золотые годы, где вы. Нет, не так.
Если поднимет наконец, - зазвенит звонок, оглашая тавтологией всю квартиру. Милая хозяйка окажет честь милому хозяину. Милая хозяйка в неглиже, конфуз. Милый гость закрыт в шкафу и ждет, когда переоденутся.
Т.е. может быть и еще хуже, но об этом не стоит думать, т.к. душно мне, душно в этом лифте (реализм: дотошная каталогизация граффити, кнопки первого и седьмого этажей выжжены чьей-то заботливой рукой, лужа). Если бы вернуть золотые годы (поет шарманка, совокупленная с граммофоном), золотые годы, золотые годы, пшик. Деталь выплюнута. На полу валяются удивительные мемуары. Анонимная слюна - связь времен. Здесь были ты, да я, да мы с тобой. В детстве игры похожи на воздух, а теперь на воду.
Однажды придя, объявил о подозрительных внутренностях. Значит, сказала, надо удалить кишку. Лег на операционный стол, расчленен. Аппендикс в руке, как кубок в Фуле дальной.
Иные случая записаны и лежат, где надо. А иные - где не надо. Искусственные люди бродят по дольнему миру в поисках утраченных рукописей. Наиболее дальновидные пользуются моим архивом, словно собственными конечностями. Но я ничего не скрываю, подавитесь. Подавились и умерли.
Помнится, читала правдивую историю о человеке, перегрызшем себе самому горло (редкое издание, музейный экземпляр). Зажегся внезапный свет, комнату наполнили четыре человека, вставшие по углам. Они требовали предъявить документы, доказательства существования чувств, предметы дезабилья, родинку в правом секторе, лицо. Потом оказались друзьями и откланялись, оставив кого-то наедине с кем-то, занавеска опущена, путь отступления отрезан, дверей нет. Враг под кроватью ищет вторичный половой признак. "Легко быть люстрой?" - "Сами попробуйте".
Случались и комические продукты, и телевизор под небесами. Стол обладает четырьмя ножками, рядом - собака, хотя могла быть и кошка. Часы бьют неопределенно-личный час. На стене расписание: пора менять цвета. Предметы линяют.
Вот он, действительный ящик. Стереометрия торжествует. Все здесь прекрасно: и стенки, и двери, и пол, и потолок. Здесь бы навек и поселиться. Чтобы нарушить всеобщее движение, чтобы изменения приостановились. Гераклит рыдает на площадке третьего этажа.
Всюду следы былого присутствия. Давно пора выпустить брошюры для народного чтения: "Ея путешествия". Стоит дотронуться до лампочки, и немедля проникнешься дальновидностью.
Теперь отрывки не уравновешены, противоречат общепринятому; только могучий инструмент способен их привести в достойный вид. Слева, на стене, растут два розовых уха. На потолке - волосы: ветвятся. Вакуум под полом пронизан недостойными мыслями.
Постучав, входит (прошедшее время подразумевается). Никого нет, ушли на прогулку. Посреди комнаты висит телефон (оператор старательно скрывает леску). Музыка, уподобляясь времени, существует в принципе, но обманывает действительность эрзацем хвоста. На цыпочках, в спальню. Ничего нет, художник забывчив. Шкаф достигает неимоверных размеров, дополнительные книги (от Адлера до Ясперса), обои изображают собственный спор со смыслом. Кровать убегает во вчера. Здесь случались войны и перемирия. Из окна выходит привидение и шагает на определенной высоте, глубоко презирая снег и прохожих. Точно так же возвращается, дверь почему-то распахнута. Видит в проеме новость.
Лишь чистота души спасет нас от разрушения. Встать в лифте на колени и молиться, Будто веришь, но делаешь вид, что не веришь, но делаешь вид, что веришь. Вопрос о сочинительной и подчинительной связи не до конца решен наукой.
Потом, через год, например. Автобусная остановка. Мы были такие маленькие и миленькие, мы носили друг друга на руках (зрелище не для слабонервных). Притаиться на какбыкрыше низкорослого здания, с вытянутой подзорной трубой в позорной руке, наблюдая ихнее взаимное сопровождение. Мгновенно спуститься, переодеться в иностранца, подойти, спросить: "Как вас зовут?" Бьют морду.
Укачивает. Если лифт упадет, мы встретимся несколько позже, чем я предполагал. Ах, золотые годы, как грустно вам на дне. Какую песню испортил, дурак. Аплодисменты, встают, уходят. Если из головы вылезет второй человек и начнет расспросы, я стоически промолчу, словно уже охвачен афазией, хотя пока еще - в ожидании. Сидели бы на кухне, чинно, он, она, я и двойник. Ненужное зачеркнуть.
Или в кресле, ногу на ногу. Находится к северо-северо-востоку, олицетворяя соответствующую стихию, лень лезть в справочник (всегда с собой). Разговор, в сущности, ни о чем, лишь упоминание отдельных имен (форма уменьшительно-ласкательная или уменьшительно-уничижительная) оправдывает его с точки зрения семиотически настроенных жучков. Вспугнул, уползают, на ходу повторяя прежнее, чтобы не забыть. Она встает и подходит к окну. Смотрит, задумавшись. О чем? Не скажу. Сказала. Лучше бы не говорила (об энтомологии, наверное).
Завтра мы все будем другими. Мы проснемся с четырнадцатью лицами и шестью руками, с зубами из горного хрусталя, икрами из слоновой кости. Мы увидим небо в амурах. Нас поднимет дирижабль и унесет куда подальше. Психоанализ скажет, что дирижабль и лифт чужды друг другу.
Завтра мы станем полными идиотами и начнем подражать источникам. Нас примут за уродов, интернируют, расстреляют. Потом мы опять проснемся и пойдем к тебе. Сядем в лифт и поедем.
Вот и приехали.
Триста лет и три года протекли, как песок из руки. Все забыты. Здравствуй, хозяюшка. К тебе гости.
январь-февраль 1996
В кухне не было ни звука, лишь мышиные коготки царапали дерево.
Дилан Томас
Мышь оказалась предателем. Потому что предательство не имеет грамматических категорий. Звук открывает запретное, даже если он - шорох, и ничего больше. Табу всегда нарушается негромко, шепотом, при тусклом освещении, за шатающимся столом, в субботний день, после ужина. Ничего уже не изменишь, в особенности - того, чего не было. Великий труд фальсифицировать небытие. Плод многодневных усилий гибнет по причине малейшей оплошности: полусознательного вздоха, двусмысленного взгляда, случайно пропетой мелодии, некогда услышанной от второстепенного соседа. Не тайна хранится, но осознание тайны, ее неповторимости и невоспроизводимости. Поэтому страшен малейший намек на откровение. Здесь требуется внимательнейшим образом следить за вынужденными спутниками: пауками, мухами, пылью, взвесью, что носится вокруг. Предметы подмечают вс:е и никогда не забывают увиденного. Они не способны на забвение. Воспоминания накапливаются на их поверхности, подобно годовым кольцам, и предметы, мало-помалу, вырастают. Редкий датчик способен зафиксировать такого рода увеличение предметной массы, разве что человеческий глаз, да и то вместо точной информации плодятся сомнения, и жажда окончательного требует разрешения. В таких случаях способно помочь чувство времени, не подлежащее ведомству механических часов. Представить факты, выстроившиеся в четкие колонны, по трое, от прошлого к будущему, ненавязчиво минуя настоящее, - словно кинокадры, нанизанные на проволоку одновременного восприятия, - вот успокоение для горячего мозга, больного действительностью.
В одной из комнат существует или, по крайней мере, до памятного дня существовала жизнь. На редкость однозначные сведения дают мне право делать далеко идущие выводы. Звук из-за стены, вернее - из тонкого пространства внутри стены, в перемычке между одним пустым помещением и другим, распространялся более часа, не позволяя свободно вздохнуть, заставляя прислушиваться. Впоследствии, анализируя услышанное, я окончательно убеждался в полном поражении всех замыслов, прочно обосновавшихся в автономном сознании, и с грустью ставил диагноз: дело закрывается за избытком улик. Вещественность пересилила конфигурацию блаженства, и победа выявила собственную иллюзорность в сиюминутном мире. Пришлось уйти из того периода, странствовать неизвестно где, приобретать ментальный опыт, самоорганизовываться и тут же распадаться. Не раз скрип кровати или тупой плеск воды, выливаемой из ограниченного сосуда, пытался своим полномочным воздействием вернуть меня во внешнюю сферу, но интервал колебаний всегда был слишком малым, чтобы дать необходимый результат. Спасение, если можно это назвать так, пришло изнутри, - спелась песенка, нарисовались слова. Я вернулся в изначальную точку незаметно обновленным и поубавившимся. Мне не были отныне интересны катастрофические размеры предметов. Отрезки времени, расположенные на прямой, не занимали меня более. Я сконцентрировался на колебаниях, чуждых всему объемному.
И вот тогда, в тот торжественный миг требуемого единения, - что, кроме мышиного писка, могло погубить достигнутое и достигаемое? Ничто, и, воистину, даже ему не удалось, ибо поставленному в начале - не быть отныне в конце.
22-23.08.1996
Мое воображение занимает Евгения Ю. Продавец цветов, сомнительная личность, неизвестно откуда взявшаяся, периодически наблюдал очертания ее тела в окне, напротив лотка, а потом исчез. Евгения живет вместе с мужем и пишет стихи для детского журнала, потому что там платят деньги. Муж приносит каждый день домой цветы, раньше он покупал их у неприятного вида мужчины, как раз напротив дома, теперь же выбирает те, что подешевле, у метро. Евгения целыми днями сидит за столом у окна и думает непонятно о чем. Ей следовало бы сочинять бесконечные истории про утят и муравьишек, но в голову опять ничего не лезет. Иногда она встает, потягивается, и вновь садится на место. От нечего делать Евгения чертит на чистой бумаге геометрические фигуры, преимущественно - неправильные ромбы. В углу комнаты паутина, Евгения не замечает ее, когда же приходит муж, а он приходит довольно поздно, в комнате темно и паутина совершенно незаметна, супруги переходят в другую комнату и там ужинают, одновременно паук поедает муху. Сегодня Евгения ложится спать пораньше, у нее болит голова. С детства, будучи необщительным и замкнутым существом, она предпочитала не то чтобы одиночество, но, скорее, покой, не исключающий чужого присутствия. Поэтому вскоре приходит муж и ложится рядом. Он устал за день и быстро засыпает. Проходит час, другой. Евгения принимает таблетку от головной боли, но та, похоже, не помогает. Муж кажется ей нарисованным на постели. Евгения встает и идет в свою комнату, которая залита лунным светом, все предметы преображены. Она замечает паутину, прикасается к ней осторожно, чтобы не порвать, ее охватывает чувство зыбкости и неуверенности. Голова прошла. Евгения садится за стол, берет какую-то книгу, пытается читать, но для этого темновато. Искусственный свет включать совсем не хочется. Она просиживает всю ночь, почти не шевелясь, всматриваясь в какие-то пересечения теней на стене. Ранним утром, примерно за полчаса до пробуждения мужа, Евгения выходит на улицу. Прохладно, она жалеет, что оделась слишком легко. Напротив дома стоит лоток с гвоздиками, за ним - молодой мужчина неприятной внешности, с усами, в очках. Они смотрят друг на друга и ничего особенного не замечают. У Евгении появляется мимолетное желание купить пару гвоздик, но тут же она вспоминает, что не захватила из дому ни рубля, и проходит мимо лотка. Продавец думает о собственных проблемах, он может вот-вот лишиться точки и потерять заработок. Евгения, возвращаясь домой, мысленно удивляется собственной беспричинной прогулке, но ничего не говорит мужу. На следующий день цветочный лоток исчезает. Евгения Ю. пишет в течение недели два новых стихотворения, которые печатает детский журнал. Спустя много лет она понимает, что не может найти в своей жизни ничего достойного памяти, за исключением одной ночи и одного утра. Я не исключаю, что подобные мысли посещают еще одного человека, но не могу указать его точное местонахождение.
17-18.11.96
