 |
|
|
|
|
Погиб поэт. Точнее – он подох.
Каким на вкус его последний вдох
Был, мы не знаем. И гадать постыдно.
Возможно – как брусничное повидло.
Возможно – как распаренный горох.
Он так хотел – ни жизни, ни конца.
Он сам хотел – ни деток, ни отца.
Всё – повторенье, продолженье, масса.
И мы, ему курившие гашиш, –
Небытие, какой-то супершиш,
На смену золоту пришедшая пластмасса.
Его на Остров Мертвых повезут.
В волнах мерцают сперма и мазут.
Вокруг агонизируют палаццо.
Дрожит в гондоле юная вдова,
На ней дрожат шелка и кружева,
И гондольер смекает: вот так цаца!
Он так хотел – ни слякоти, ни слов,
Ни равнодушной Родины послов,
Но главное – рифмованных истерик.
Его желанья... что они для нас.
И мы чего-то захотим в свой час,
Когда покинем свой песчаный берег.
Но дело в том, что мы уйдем навек,
А он ушел, как прошлогодний снег,
Который жив и летом, и весною:
В реке и в луже, в молнии, в грозе
И в утренней прозрачной стрекозе
Он горькою вернется новизною.
Он так хотел. Так все-таки – хотел!
Пока еще в изгибах наших тел
Живут высокомерные желанья,
Он жив, он жизнь, он суета и хлам.
А значит, он – смирение, и Храм,
Цветущий на обломках мирозданья.
Что смерть ему? Всего лишь новый взлет!
Кому теперь и что теперь поет
Его крикливый смех, гортанный голос?
Такие ведь не умирают, нет.
Они выходят, выключая свет.
А в темноте расти не может колос.
Он остается, белый и слепой,
Раздавлен непонятною судьбой,
В свое молчанье погружен до срока.
И что ему какие-то слова,
И что ему прелестная вдова,
И что ему бессмертие пророка?
Февраль 1996
ПАМЯТИ И.БРОДСКОГО
Никакой смерти, никаких вещей
в ванной комнате, перед зеркалом запотевшим,
никакой новости больше не будет, коли
окно занавешено, день предрешен.
Птица в клетке запомнила имя,
выдавленное на корешке. Но как
произнести тяжелое слово,
каким голосом. Дремлет дождь,
падая. Это ему зачтется,
если мы будем дальше считать,
кто чьи письмена трогал левой,
кто чьи правой рукой.
Никакой жизни. Птица, пой.
27.10.96
ОСВОБОЖДЕНИЕ
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера
Где упал заколдованный луч на прозрачную грань
Под углом отражения к тем, кто уснул над водой,
Он направлен и прям, и не просит у птицы пера,
Он вернулся туда, где окно заменило им дом,
Где глаза не боятся за теплый потерянный взгляд,
И не зеркало выше беды, а крыло журавля,
Где не ждали рассвета, предвидя последний закат,
Где Луна побледнела, но ярко сияла Земля –
Это дочери воздуха днем повстречались с огнем,
И с обеих сторон прозвучало: "во свете лети..."
И бессмертие вечно, и мы изменяемся в нем,
И без знака узнаем, когда и куда перейти.
И без страха узнаем, когда и куда перейти.
К содержанию