* * *

Евгении Дьяченко

Монпарнас, хорошо и кораблику и полынье
Новый год на носу Рождество на корме деревянной
привидения нравятся всем а Максим говорит
ничего что мы живы? Ca va? откуда дровишки?
неужели в лесу родилась съёлогурочка? вы-
росла только ужасно кривая из-за
разностопного крика вокруг и конечно глаза
по стволу тут и там привыкаешь но лет через тридцать
а еще через сорок глядишь делать некому крик
не прошло и где ёллочка плавает в солнечном шуме
полынье полегчало ложись на краю сердолик

* * *

Александру Гаабу

Град небесный исчез в растаявшем себе. Такое
случается с кем-то одним — или китеж уже не утонет,
или можно себя уберечь от верткой воды, но зачем
себя-то беречь. Иногда я еще прихожу
туда где училась и кофе пью и гляжу —
пять лет как никто из них не болел
карантин по добру по здорову олень
убежал в заповеднике жить неприличное слово
забыть обитатели леса добры и здоровы
головастики прячут по-взрослому хвостики
а врачи не догнали недоглядели
не поймали последнего хворого.
под землей кое-где еще водятся гностики
все сокровища им надоели
кроме солнышка и разговоров

* * *

Еже Пальмову

1

У нас во дворе непонятная секта союз неизбитых
растительной жизни плоды собирает осеннюю падаль
а груша которая им пригодится лежит у меня
в кармане лежит и за пазухой несколько летних
сказала бы сколько но я не умею считать
а дети бумагу берут зажигалки берут
в цветные кладут рюкзачки и учиться идут
а я продолжаю считать и опять после пять
собьюсь потому что с тех пор неизбывный избыток
а груша ходила бы долго возьми ее господи в сад
по их бережливым рукам но я сторонюсь неизбитых

2

Марта седьмого тысяча девятьсот
восемьдесят восьмого я шла домой
года на три младше внутри себя
чувство для старшеклассницы не из легких
прямо у двери дома подъезд один
чувствую ой на щеку упало тьфу
что-то мокрое сверху плюнули да
вот и теперь в зеркало не смотрю
новое не ношу и носить не бу—
доктор это серьезно боюсь что да
налицо душевная травма на фоне общей
меланхольности организма доктор хотел сказать
что-то еще отвернулся подумать но
вдруг кушетка качнулась и улетела вместе
со спящей на ней красавицей — о легенда
времени X игривого в смысле нравов!
он (между прочим в роще где десяти-
пятнадцати лет деревья): в те времена
недоразвитых крыльев радужек органов внутренних дел
эти ребята были одни из самых
теплых солдатиков. — сами в себя играли?
— не передергивай знаешь от них осталось
нечто в музее битвы за этот город
полное собрание наслоений
видов из окон без стекол и просто окон
видов из окон ночью разбитых даже
впрочем я повторяю одно и то же
ты же. она: но ямы самокопаний
линии обороны в кого-то сверху
плюнули лет назад какая злопамять
он: подожди рассказывали как пили
чистый безводный spiritus это было
весело монгольфьеры приметы явной
палингенезии, солнышко. что такое
палингенезия, милый? она ему
я сегодня открыла черную дверь
дверцу за дверью на мне был белый халат
и растерялась вешалки были все
заняты гв'оздики тоже и что же мне
делать я долго думала но ура
ум прирожденный всегда меня выручал
догадалась повесить под чей-то плащ
белый халат не белый ибо внутри
шкафа было темно оделась ушла
по коридору лесенке мне смешно
надцатое число сей час две минуты
следующего дня.

* * *

Ивану Бахрушеву

Кушала печень орла подавилась последним комком
нельзя было с постным лицом

* * *

Сидели три девицы на плетне, и каждая напрашивалась мне, одна и накормить пообещала. За это я ее и полюбил, потом за что-то взял да и убил. Вторая тоже много обещала, но эту я не так уже любил, поэтому тем более убил за что-то, как последнюю арахну. Пошел тогда за третьей до плетня — она ждала, кончено же, меня (читатель ждал уж рифмы — не дождался). Ну, эту я и вовсе не любил, но почему-то, помню, не убил. Белел плакат «От каждого — по вере». Она была как Кора без весла, неведому зверушку принесла в подоле и оставила у двери.

* * *

дитя говорит: — мне снились бандиты
наперевес со мной.
неподалеку прятался под сосной
санта-клаус, мешком прибитый.
— повернись-ка спиной, дурачок ты мой,
подойди поближе, поправлю ворот.
дитя продолжает: — хочу домой,
не хочу в европейский город.

ИЗВЛЕЧЕНИЕ

младшие, они
немного в тени.
бесконечные вопросы о старших,
обращение в источники-миражи.
речь не о людях, младшие, они —
младшие амулеты:
веер, часы, билеты,
а то и окно, экран, гребень-волна-расческа,
младшие амулеты и символы,
казалось бы, но никто или мало кто
молится на окно само по себе,
бьется больной головой о непрозрачный экран,
либо возьмет и объявит расческу предметом
новой последней войны.
почему?
мелькали разные мысли, понравилась только одна:
младшие амулеты и символы спят.

АНЯ АННА АННИ

аня в последнем классе частные дисциплины
вечерние огоньки блуждающие чем свет
родители аня как у тебя дела в школе
сегодня была мерология речь о свободе костей
аня закрыла глаза и внутренним зреньем
загляделась на свой расплывчатый остов шепча про себя
эту косточку я называю анной
анной Красной Луной
анна писала письма кому попало
анна писала Ты с высокою перекладиной
анна всегда ошибалась в одних и тех же словах
анне пришел снисходительный умный ответ
Красной Луной называю косточку анной

аню три дня не вызывали к доске
на лестнице аня придумала три исторических слова
revolution reves revelation

зал для занятий гимнастикой был переполнен
аня взялась за канат но времена не те

вечерние огоньки белая невесомость
аня укуталась в шубу до потепления рук
в подземке аня спешила ей защемило плечо
состав застучал дук дук и тоннель его ам ням ням

анни написала почти никто не готов
пожертвовать чем-нибудь ради доброго дела
в юности наша анни была излишне застенчива
но сильно продвинулась и теперь непонятна
анна Красной Луной вышла из подземелья
аня ты кто ученица одиннадцатого а
а экскарнация это давно устаревший
забытый прием рисования тел на ветвях

* * *

* * *

Сказка не ложь, потому что нема
И не наследует лесть.
Медное солнце, свинцовая тьма —
Больше герою не съесть,
Он победитель, и сказке конец,
Бабе-Яге поделом,
Медная медь и свинцовый свинец
Лишь металлический лом.

* * *

Это сейчас некем себя представить,
а тогда, в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом,
я с пионерским рвением
разглядывала встречные орденские планки
в поиске черных и зеленых полосок —
медаль «За оборону Кенигсберга».
Жаль, я сама не была в этом городе.
Мне показали бы могилу Канта
и сказали бы: «Это был
великий немецкий философ, он
много и восхитительно думал.»
И я бы поверила, и мне
не пришло бы в голову, что быть великим —
значит не оставить накипи
в виде детей, внуков, правнуков,
фамильного склепа. Быть великим —
значит не делать лишних движений,
значит выдержать стиль,
а мне объяснили бы совсем не то,
так что это даже к лучшему,
что я сама не была в Кенигсберге.
Образ этого города
и без того неясен, испещрен
черно-зелеными линиями:
земля-трава, земля-трава
(аналогии с жизнью и смертью,
кажется, неуместны).
Образ этого города, образ мыслей
(мой образ мыслей) и так порочен —
я говорю много лишнего,
позволяю себе непозволительное,
вроде сочетания приема пищи
с созерцанием вечных идей,
и за это вечные идеи
мстят мне — нечеткими очертаниями,
глубокими привязанностями,
мелкими мучениями;
иногда они (вечные идеи) совсем теряются из виду,
очень жаль,
расписываюсь в собственном бессилии
на нескольких страницах
для убедительности.
Впрочем, кого теперь удивишь,
кого теперь убьешь
убедительностью?
Воспоминания как бы поднимают время,
прошлое становится неплотным,
можно долго искать там себя,
найти могилу Канта, чью-то медаль,
дохлую кошку, пыльную тряпку,
а себя и след простыл,
этот ребенок не умел плавать
и утонул со всех ног в настоящее,
которого не видит.