На каждом этапе заключения Уинстон знал-или представлял себе,-несмотря на отсутствие окон, в какой части здания он находится. Возможно, ощущал разницу в атмосферном давлении. Камеры, где .его избивали надзиратели, находились ниже уровня земли. Комната, где его допрашивал О'Брайен, располагалась наверху, близко к крыше. А нынешнее место было глубоко под землей, может быть, в самом низу.

Комната была просторнее почти всех его прежних камер. Но он не замечал подробностей обстановки. Заметил только два столика прямо перед собой, оба с зеленым сукном. Один стоял метрах в двух; другой подальше, у двери. Уинстон был привязан к креслу так туго, что не мог пошевелить даже головой. Голову держало сзади что-то вроде мягкого подголовника, и смотреть он мог только вперед, Он был один, потом дверь открылась и вошел О'Брайен.

- Вы однажды спросили, - сказал О'Брайен,- что делают в комнате сто один. Я ответил, что вы сами знаете. Это все знают. В комнате сто один - то, что хуже всего на свете.

Дверь снова открылась. Надзиратель внес что-то проволочное, то ли корзинку, то ли клетку. Он поставил эту вещь на дальний столик. О'Брайен мешал разглядеть, что это за вещь..

- То, что хуже всего на свете,--сказал О'Брайен,-разное для разных людей. Это может .быть погребение заживо, смерть на костре, или в воде, или на колу - да сто каких угодно смертей. А иногда это какая-то вполне ничтожная вещь, даже не смертельная.

Он отошел в сторону, и Уинстон разглядел, что стоит на столике. Это была продолговатая клетка с ручкой наверху для переноски. К торцу было приделано что-то вроде фехтовальной маски, вогнутой стороной наружу. Хотя до клетки было метра три или четыре, Уинстон увидел, что она разделена продольной перегородкой и в обоих отделениях - какие-то животные. Это были крысы.

- Для вас, - сказал О'Брайен,- хуже всего на свете крысы.

Дрожь предчувствия, страх перед неведомым Уинстон ощутил еще в ту секунду, когда разглядел клетку. А сейчас он понял, что означает маска в торце.

У него схватило живот.

- Вы этого не сделаете! - крикнул он высоким надтреснутым голосом.- Вы не будете, не будете! Как можно?

- Помните, - сказал О'Брайен,- тот миг паники, который бывал в ваших снах? Перед вами стена мрака и рев в ушах. Там, за стеной, - что-то ужасное.

В глубине души вы знали, что скрыто за стеной, но не решались себе признаться.

Крысы были за стеной.

- О'Брайен! - сказал Уинстон, пытаясь совладать с голосом. - Вы знаете, что в этом нет необходимости. Чего вы от меня хотите? О'Брайен не дал прямого ответа. Напустив на себя менторский вид, как иногда с ним бывало, он задумчиво смотрел вдаль, словно обращался к слушателям за спиной Уинстона.

- Боли самой по себе, - начал он, - иногда недостаточно. Бывают случаи, когда индивид сопротивляется боли до смертного мига. Но для каждого человека есть что-то непереносимое, немыслимое. Смелость и трусость здесь ни при чем.

Если падаешь с высоты, схватиться за веревку - не трусость. Если вынырнул.из глубины, вдохнуть воздух - не трусость. Это просто инстинкт, и его нельзя ослушаться. То же самое - с крысами. Для вас они непереносимы. Это та форма давления, которой вы не можете противостоять, даже если бы захотели. Вы сделайте то, что от вас требуют.

- Но что, что требуют? Как я могу сделать, если не знаю, что от меня надо?

О'Брайен взял клетку и перенес к ближнему столику. Аккуратно поставил ее на сукно. Уинстон слышал гул крови в ушах. Ему казалось сейчас, что он сидит в полном одиночестве. Он посреди громадной безлюдной равнины, в пустыне, залитой солнечным светом,-и все звуки доносились из бесконечного далека. Между тем клетка с крысами стояла от него в каких-нибудь двух метрах.

Крысы были огромные. Они достигли того возраста, когда морда животного становится тупой и свирепой, а шкура из серой превращается в коричневую.

- Крыса,- сказал О'Брайен, по-прежнему обращаясь к невидимой аудитории,- грызун, но при этом - плотоядное. Вам это известно. Вы несомненно слышали о том, что творится в .бедных районах нашего города. На некоторых улицах мать боится оставить грудного ребенка без присмотра в доме даже на пять минут. Крысы непременно на него. нападут. И очень быстро обгложут его до костей. Они нападают также на больных и умирающих. Крысы удивительно угадывают беспомощность человека.

В клетке поднялся визг. Уинстону казалось, что он доносится издалека.

Крысы дрались; они пытались добраться друг До дружки через перегородку. Еще Уинстон услышал глубокий стон отчаяния. Он тоже шел как будто извне. О'Брайен поднял клетку и что-то в ней нажал. Раздался резкий щелчок.

В исступлении Уинстон попробовал вырваться из кресла. Напрасно: все части тела и даже голова были намертво закреплены. О'Брайен поднес клетку ближе.

Теперь она была в метре от лица.

- Я нажал первую ручку, - сказал О'Брайен.- Конструкция клетки вам понятна. Маска охватит вам лицо, не оставив выхода. Когда я нажму другую ручку, дверца в клетке поднимется. Голодные звери вылетят оттуда пулями.

Вы видели, как прыгает крыса? Они прыгнут вам на лицо и начнут вгрызаться.

Иногда они первым делом набрасываются на глаза. Иногда прогрызают щеки и пожирают язык.

Клетка приблизилась; скоро надвинется вплотную. Уинстон услышал частые пронзительные вопли, раздававшиеся как будто в воздухе над головой. Но он яростно боролся с паникой. Думать, думать, даже если осталась секунда... Думать - только на это надежда. Гнусный затхлый запах зверей ударил в нос.

Рвотная спазма подступила к горлу, и он почти потерял сознание. Все исчезло в черноте. На миг он превратился в обезумевшее вопящее животное. Однако он вырвался из черноты, зацепившись за мысль. Есть один-единственный путь к спасению. Надо поставить другого человека, тело другого человека, между собой и крысами.

Овал маски приблизился уже настолько, что заслонил все остальное. Сетчатая дверца была в двух пядях от лица. Крысы поняли, что готовится. Одна нетерпеливо прыгала на месте; другая - коржавый ветеран сточных канав - встала, упершись розовыми лапами в решетку и сильно втягивая носом воздух. .Уинстон видел усы и желтые зубы. Черная паника снова накатила на него. Он был слеп, беспомощен, ничего не соображал...

Это наказание было принято в Китайской империи,- сказал О'Брайен по-прежнему нравоучительно.

Маска придвигалась к лицу. Проволока коснулась щеки. И тут... нет, это было не спасение, а только надежда, искра надежды. Поздно, может быть, поздно.

Но он вдруг понял, что на свете есть только один человек, на которого он может перевалить свое наказание,- только одним телом он может заслонить себя от крыс. И он исступленно кричал раз за разом:

- Отдайте им Джулию! Отдайте им Джулию! Не меня! Джулию! Мне все равно, что вы с ней сделаете. Разорвите ей лицо, обгрызите до костей. Не меня!

Джулию! Не меня!