Стой! - закричал собакам Смок и всей тяжестью налег на шест, останавливая нарты.
Что это на тебя напало? - недовольно спросил Малыш. - Тут воды уже нет, можно ехать спокойно.
Да, - ответил Смок. - Но ты посмотри, вправо отходит тропа. А я думал, в этих местах никто не зимует.
Собаки тотчас улеглись на снег и стали выгрызать намерзшие между пальцами льдинки. Еще пять минут назад это был не лед, а вода. Собаки провалились сквозь присыпанную снегом ледяную корку, под нею скрывалась ключевая вода, которая просочилась с берега и образовала озерко поверх трехфутовой толщи льда, сковавшей реку Нордбеска.
Первый раз слышу, чтобы на Нордбеске был народ, - сказал Малыш, разглядывая почти незаметную тропу: прикрытая двухфутовым слоем снега, она исчезала в устье небольшого ручья, впадавшего в Нордбеску слева. - Может, они тут охотились и давным-давно укатили со всеми своими пожитками.
Не снимая рукавиц, Смок обеими руками сгреб с тропы верхний слой рыхлого снега, посмотрел, подумал, отбросил еще немного снега и снова подумал.
Нет, - решил он наконец, - следы ведут в обоих направлениях, но в последний раз ехали туда, вверх по ручью. Не знаю, что это за люди, но сейчас они наверняка там. Больше тут никто не проезжал, пожалуй, с месяц. Почему они там застряли, хотел бы я знать?
А я хотел бы знать, где мы сегодня остановимся на ночевку, - сказал Малыш, уныло глядя на юго-запад: небо там уже темнело, сгущались вечерние сумерки.
Пойдем по этой тропе, по ручью, - предложил Смок. - Сухостоя и хвороста тут сколько угодно. Можно сделать привал в любую минуту.
Привал-то, конечно, всегда можно сделать, но, если мы не хотим помереть с голоду, надо поторапливаться и никуда не сворачивать.
Мы, наверно, что-нибудь найдем на этом ручье, - продолжал уговаривать Смок.
Да ты только погляди, у нас еды совсем не осталось! И собаки на что похожи! - воскликнул Малыш. - Погляди только... Ну, да черт с ним, ладно! Все равно будет по-твоему.
Да это нас и на один день не задержит, - уверял Смок. - Может, всего-то надо какую-нибудь лишнюю милю пройти.
И из-за одной мили люди помирали, - возразил Малыш и с угрюмой покорностью покачал головой. - Что ж, пошли искать себе лиха. Подымайтесь, эй вы, хромоногие! Вставай! Эй, быстрей! Вставай!
Стой! - заорал Малыш. - Придется прокладывать тропу.
Смок вытащил из нарт лыжи, прикрепил их к мокасинам и зашагал впереди, утаптывая и приминая снег.
Это была нелегкая работа. И собаки и люди уже много дней недоедали, и силы их были на исходе. Они шли по руслу ручья, круто сбегавшего к реке, и с трудом одолевали тяжелый, непрерывный подъем. Высокие отвесные скалы с обеих сторон сходились все тесней, и скоро путники уже двигались по дну узкого ущелья. Отсвет долгих северных сумерек не проникал за высокие каменные стены, и в ущелье было почти темно.
Настоящая западня, - сказал Малыш. - Точно лезешь в преисподнюю. Тут так и жди беды.
Смок не ответил; полчаса они молча пробивались вперед, и молчание снова нарушил Малыш.
У меня предчувствие, - проворчал он. - Да, да, у меня предчувствие. - Сказал бы я тебе, да ты слушать не станешь...
Ну, ну, валяй, - отозвался Смок.
Так вот, чует мое сердце, что мы здесь надолго застрянем. Наживем себе лиха, проторчим целую вечность, да еще с хвостиком.
А что твое сердце чует насчет еды? - довольно нелюбезно осведомился Смок. - У нас нет в запасе еды на целую вечность, да еще с хвостиком.
Насчет еды ничего не чует. Наверно, уж как-нибудь извернемся. Но одно я тебе прямо скажу, Смок. Я готов съесть всех наших собак, но только не Быстрого. На Быстрого у меня рука не поднимется. Я этого пса слишком уважаю.
Рано ты нос вешаешь! - насмешливо сказал Смок. - Мое сердце чует больше. Оно чует, что собак есть не придется. Уж не знаю, на лосином мясе, на оленине или на жареных рябчиках, а только мы тут даже раздобреем.
Малыш фыркнул, не находя слов, чтобы выразить свое негодование, и они снова на время умолкли.
Вот оно начинается, твое лихо, - сказал Смок, останавливаясь и пристально глядя на что-то лежащее у тропы.
Малыш оставил шест, подошел к товарищу и тоже стал разглядывать лежавшее на снегу тело.
Это не голодный, - сказал Смок.
Погляди на его губы, - сказал Малыш.
Совсем закоченел, - сказал Смок и потянул мертвеца за руку; рука не согнулась, но с нею приподнялось все тело.
Если его бросить оземь, он расколется на куски, - заметил Малыш.
Человек лежал на боку, скованный морозом. Он не был засыпан снегом - значит, лежал здесь недолго.
Только третьего дня снег сыпал вовсю, - сказал Малыш.
Висок был прострелен; Смок огляделся и кивком указал на валяющийся в снегу револьвер.
Через сотню ярдов им попался еще один труп - он лежал ничком на тропе.
Две вещи совершенно очевидны, - сказал Смок. - Оба они толстые. Значит, не голодали. И они не нашли золота, иначе не покончили бы самоубийством.
Да еще самоубийство ли это, - возразил Малыш.
Несомненно. Тут только одни следы - их собственные, и у обоих виден ожог от пороха. - Смок оттащил второй труп в сторону и носком мокасина подкинул револьвер, вдавленный в снег тяжестью упавшего тела. - Вот и у этого револьвер под боком. Говорил я, что мы тут что-нибудь найдем.
Видно, все находки еще впереди. С чего бы этим сытым парням пускать себе пулю в лоб?
Когда уж мы это узнаем, так будем знать и все беды, какие ты чуял, ответил Смок. - Пойдем дальше. Смеркается.
Было уже совсем темно, когда лыжа Смока вдруг зацепилась за неподвижное мертвое тело и он свалился поперек нарт, на которых лежал еще один покойник. А когда он отряхнулся от снега, насыпавшегося за шиворот, и чиркнул спичкой, они с Малышом увидели третьего покойника, завернутого в одеяла, - он лежал возле наполовину вырытой могилы. И прежде чем спичка погасла, они заметили еще пять или шесть могил.
Бр-р, - содрогнулся Малыш. - Лагерь самоубийц. А какие сытые. Наверно, там все перемерли.
Нет... вот посмотри. - Смок показал на мерцающий в отдалении слабый огонек. - А вон еще огонь... и еще. Пошли. Прибавь-ка шагу.
Больше трупов им не попадалось, и через несколько минут плотно укатанная тропа привела их в лагерь.
Да это прямо город, - прошептал Малыш. - Хижин двадцать, не меньше. И ни одной собаки. Вот занятно!
Теперь я знаю! - взволнованно и тоже шепотом ответил Смок. - Это люди Лоры Сибли. Разве ты не помнишь? Они приплыли осенью по Юкону на "Порт-Таунсенде". Прошли мимо Доусона без остановки. Должно быть высадились прямо у этого ручья.
Ну да. Припоминаю. Они мормоны.
Нет, вегетарианцы. - Смок усмехнулся в темноте. - Не едят мяса и не ездят на собаках.
Мормоны, вегетарианцы - один черт. У всех у них мозги набекрень. И всегда их на золото тянет. Эта самая Лора Сибли обещала привести их на такое место, где они разом станут миллионерами.
Правильно. Она у них пророчица - ее посещают видения и всякое такое. А я думал, что они двинулись вверх по Норденсджолду.
Тсс! Слушай!
В темноте Малыш предостерегающе дотронулся рукой до груди Смока, и оба прислушались: низкий протяжный стон донесся от одной из хижин. И, прежде чем он замер, его подхватили в другой хижине, в третьей... казалось, это рвется наружу беспредельное человеческое горе. От этих стенаний мороз продирал по коже.
Бр-р, - содрогнулся Малыш. - Прямо жуть берет. Пойдем поглядим, что с ними стряслось.
Смок подошел к освещенной хижине и постучал. "Войдите!" - со стоном отозвался голос за дверью, и они с Малышом вошли. Это был самый обыкновенный сруб, бревенчатые стены проконопачены мхом, земляной пол усыпан опилками и стружками. При свете керосиновой лампы можно было разглядеть четыре койки; на трех койках лежали люди, они перестали стонать и уставились на вошедших.
Что у вас тут? - спросил Смок одного из лежащих; даже под одеялами видно было, какие широкие плечи и большое, сильное тело у этого человека, но глаза у него были страдальческие и щеки ввалились. - Оспа, что ли?
Вместо ответа человек показал на свой рот, с усилием растянул вспухшие, почернелые губы, и Смок невольно отшатнулся.
Цинга, - негромко сказал он Малышу, и больной кивком подтвердил диагноз.
Еды хватает? - спросил Малыш.
Ага, - отозвался человек с другой койки. - Можете взять. Еды полно. В соседнем доме никого нет. Кладовая рядом. Идите и берите.
Во всех хижинах, которые они обошли за этот вечер, оказалось то же самое. Цингой был поражен весь лагерь. Среди его жителей было десять или двенадцать женщин, но Смок с Малышом увидели далеко не всех. Вначале здесь было девяносто три человека. Но десять умерли, и еще двое недавно исчезли. Смок рассказал, как они с Малышом нашли двух самоубийц совсем неподалеку отсюда, и выразил удивление, что никто из лагеря не пошел на поиски. Больше всего его и Малыша поражала беспомощность этих людей. В хижинах была грязь, мусор, дощатые столы заставлены немытой посудой. Никто и не думал помочь друг другу. В каждой хижине были свои несчастья, нимало не трогавшие соседей, и никто уже не давал себе труда хоронить умерших.
Прямо понять не могу, - признался Малышу Смок. - Встречал я лодырей и бездельников, но не столько сразу! Слыхал, что они говорят? Никто и пальцем не шевельнул за все это время. Пари держу, они тут и не умываются. Не удивительно, что у них цинга.
Но откуда у вегетарианцев цинга? - возразил Малыш. - Всегда говорят, что цинга косит тех, кто питается мясом, солониной. А эти вообще мяса не едят - ни соленого, ни сырого, ни жареного, никакого.
Знаю. Цингу и лечат овощами. Никакие лекарства не помогают. Овощи, особенно картошка, - вот единственное средство. Но не забывай, Малыш, тут перед нами не теория, а факты: эти травоядные все поголовно больны цингой.
Значит, она заразная.
Нет, это доктора точно знают. Цинга передается не бациллами.
Заразиться ею нельзя. Она сама возникает в организме. От истощения, что ли, от плохого состава крови. Не в том дело, что они что-то подхватили, а в том, что им чего-то не хватает. Цингой заболевают оттого, что недостает каких-то веществ в крови, и эти вещества находятся не в склянках и порошках, а в овощах и зелени.
Но ведь эти, здешние, только зелень и едят, - возразил Малыш. - У них тут всякой травы сколько угодно. Нет, ты все путаешь, Смок. Это ты разводишь теорию, а факты ее разбивают вдребезги. Цинга - штука заразная, потому они все ее и подхватили и гниют заживо. И мы с тобой заразимся, если будем тут болтаться. Бр-р! Так вот и кажется, что эти самые букашки заползают в меня.
Наверно, и тут то же самое, - сказал он. - Входи. Надо разобраться как следует.
Что вам нужно? - резко спросил женский голос.
Видеть вас, - ответил Смок.
Кто вы такие?
Два доктора из Доусона, - выпалил Малыш и тут же за свое легкомыслие получил от Смока тумак под ребра.
Никакие доктора нам не нужны, - наотрез заявила женщина, голос ее прервался от боли и злости. - Уходите. До свидания. Мы в докторов не верим.
Смок отодвинул щеколду, толкнул дверь, вошел и вывернул фитиль в слабо горевшей керосиновой лампе. Четыре женщины, лежавшие на койках, перестали стонать и охать и уставились на непрошеных гостей. Две женщины были молодые, с исхудалыми лицами, третья - пожилая и очень полная, четвертая, которую Смок сразу признал по голосу, была до того худа, что он не верил своим глазам, - таких живых скелетов он еще не видывал. Он сразу понял, что это и есть Лора Сибли, известная пророчица и ясновидящая, затеявшая в Лос-Анджелесе экспедицию; она-то и привела их всех сюда, на Нордбеску, в этот лагерь смерти. Разговор получился весьма недружелюбный. Лора Сибли не признавала докторов. И в придачу ко всем своим испытаниям она почти утратила веру в самое себя.
Почему вы не послали за помощью? - спросил Смок, когда она умолкла, утомленная, задохнувшись после первой же своей тирады. - Есть большой лагерь на реке Стюарт, и до Доусона всего восемнадцать дней пути.
А почему Эймос Уэнтворт не пошел? - крикнула она с истерической злостью.
Я не знаком с этим джентльменом, - ответил Смок. - Чем он занимается?
Ничем. Но он один из всех нас не заболел цингой. А почему не заболел? Я могу вам сказать. Нет, не скажу... - И она плотно сжала тонкие губы; она была худа до прозрачности. Смоку даже казалось, будто сквозь кожу видны ее зубы до самых корней. - Да если бы он и пошел, что толку? Я же знаю. Я не дура. Наши кладовые полны всяких фруктовых соков и консервированных овощей. Ни один лагерь во всей Аляске не вооружен так, как мы, для борьбы с цингой. У нас есть всякие овощи, фрукты, орехи, какие только изготовляются в сушеном виде и в консервах, и всего этого сколько угодно.
Вот ты и попался, Смок! - с торжеством воскликнул Малыш. - Тут тоже факт, а не теория. Говоришь, лечение овощами? Вот они, овощи, а как же насчет лечения?
Не понимаю, в чем дело, - признался Смок. - И ведь во всей Аляске другого такого лагеря не найти. Видал я цингу - попадались два три случая то тут, то там, - но никогда не видел, чтобы лагерь был охвачен цингой, да еще такой свирепой. Ничего нельзя понять, Малыш. Мы должны для них сделать все, что можно, но сперва надо позаботиться о ночлеге и о собаках. Мы навестим вас утром, э-э... миссис Сибли.
Мисс Сибли, - оскорбленно поправила она. - И вот что, молодой человек: если вы сунетесь сюда с вашими дурацкими лекарствами, я всажу в вас хороший заряд дроби.
Ну и ведьма же эта пророчица! - смеялся Смок, когда они ощупью пробирались в темноте к пустующей хижине рядом с той, откуда они начали свой обход.
Видно было, что здесь до недавнего времени жили два человека, и друзья невольно спрашивали себя, не те ли самоубийцы, которых они нашли на дороге. Они осмотрели кладовую и обнаружили великое множество припасов - в банках, в порошке, консервированных, сушеных, сгущенных.
Как же, спрашивается, они ухитрились заполучить цингу? - воскликнул
Малыш, широким жестом указывая на пакетики с яичным порошком и итальянскими грибами. - Ты погляди! Только погляди! - Он потрясал банками с томатом, с кукурузой и фаршированными маслинами. - И сама приводчица тоже подхватила цингу. Как это понять?
Пророчица, - поправил Смок.
Приводчица, - упрямо повторял Малыш. - Кто их привел в эту дыру, не она, что ли?
На другое утро, когда было уже светло, Смок столкнулся на улице с человеком, тащившим тяжело груженные сучьями и хворостом сани. Низенький, опрятный и подвижной, этот человек шагал бодро, быстро, хотя сани были тяжелые. Смок тотчас проникся неприязнью к нему.
Что с вами? - спросил он.
Ничего, - ответил низенький.
Знаю, - сказал Смок. - Потому и спрашиваю. Вы Эймос Уэнтворт. Любопытно, как это получилось, что вы один их всех не заболели цингой?
Потому что я не лежал на боку, - быстро ответил тот. - Они бы тоже не заболели, если бы не сидели взаперти и хоть что-то делали. А они чем занимались? Ворчали, и жаловались, и ругали холод, долгую ночь, тяжелую жизнь, работу, болезни и все на свете. Они валялись в постели, пока не распухли так, что уже не могут подняться, вот и все. Посмотрите на меня. Я работал. Войдите ко мне в хижину.
Поглядите вокруг. Дом как игрушечка, а? То-то! Чистота, порядок. Я бы и опилки со стружками вымел, да они нужны для тепла. Но они у меня чистые. А поглядели бы вы, что у других на полу делается. Прямо как в хлеву. Я еще ни разу не ел с немытой тарелки. Нет, сэр. А для этого надо работать, и я работал - не заболел цингой. Намотайте себе это на ус.
Вы попали в самую точку, - признался Смок. - Но тут у вас, я вижу, только одна койка. Почему это вы в грустном одиночестве?
Потому что мне так больше нравится. Проще убирать за одним, чем за двумя, только и всего. Тут все лодыри и лежебоки. Неужели я стал бы терпеть такого в доме? Не диво, что у них началась цинга.
Все это звучало очень убедительно, но Смок не мог преодолеть неприязни к своему собеседнику.
А почему Лора Сибли так на вас сердита? - спросил он вдруг.
Лора Сибли чудачка, - ответил он. - Все мы чудаки, если хотите знать. Но избави меня Боже от чудака, который тарелки за собой не вымоет, а они все такие.
Несколько минут спустя Смок разговаривал с Лорой Сибли. Опираясь на палки, она проковыляла мимо его хижины и остановилась передохнуть.
Почему это вы так сердиты на Уэнтворта? - вдруг спросил он ни с того ни с сего.
Этот внезапный вопрос застал ее врасплох. Зеленые глаза ее вспыхнули, худое, изнуренное лицо исказилось от бешенства, распухшие, почерневшие губы кривились, готовые произнести самые резкие, необдуманные слова. Но только какие-то бессвязные, нечленораздельные звуки сорвались с этих губ, и тотчас страшным усилием воли Лора Сибли овладела собой.
Потому что он здоров, - задыхаясь, выговорила она. - Потому что у него нет цинги. Потому что он думает только о себе. Он пальцем не шевельнет, чтоб кому-нибудь помочь. Бросил нас гнить заживо, и мы гнием заживо, а он хоть бы раз принес нам ведро воды, вязанку хвороста! Такой негодяй! Но он еще дождется! Да, да! Он еще дождется!
Все еще с трудом переводя дух, она заковыляла дальше. Пять минут спустя Смок вышел кормить собак и увидел, как она вошла в хижину Эймоса Уэнтворта.
Что-то тут неладно, Малыш, что-то неладно, - сказал он, мрачно качая головой, когда его товарищ, перемыв посуду, вышел из дому выплеснуть помои.
Ясное дело, - весело ответил Малыш. - И нам с тобой тоже ее не миновать. Вот увидишь.
Я не про цингу.
А, ты про приводчицу? Эта на все способна, она и мертвого ограбит. До чего же у нее вид голодный, я таких сроду не видал!
Мы с тобой здоровы, потому что все время работаем, Малыш. И Уэнтворт поэтому здоров. А остальные почти не двигались, и сам видишь, что из этого вышло. Теперь мы пропишем этой хворой команде физический труд. Твое дело следить, чтоб каждый получил свою порцию. Я тебя назначаю старшей сиделкой.
Что-о-о? - крикнул Малыш. - Меня? Нет уж, увольте!
Не уволю. И сам буду твоим помощником, потому что это дело нешуточное. Надо их расшевелить. Прежде всего пускай похоронят мертвецов. Самых крепких определим в похоронную команду; других, кто все-таки еще держится, - в команду сборщиков топлива, ведь они тут валялись под одеялами, чтобы экономить дрова; ну, а тех, кто послабее, - на работу полегче. Да, и хвойный отвар. Не забыть бы. Аляскинские старожилы просто молятся на него. А эти про него и не слыхивали.
Ну, нам несдобровать, - ухмыльнулся Малыш. - Первым делом в нас всадят хорошую порцию свинца.
А вот с этого мы и начнем, - сказал Смок. - Пошли.
За час они обшарили все двадцать с лишним хижин и отобрали у их обитателей все патроны, все ружья, дробовики и револьверы до единого.
Ну-ка, болящие, - приговаривал Малыш, - выкладывайте ваши пушки и пистолеты. Они нам пригодятся.
А вы кто? - осведомились в первой же хижине.
Доктора из Доусона, - ответил Малыш. - Как скажем, так и делайте. Ну-ну, давайте сюда. И патроны тоже.
А зачем они вам?
На нас идут войной мясные консервы. Они уже захватили пол-ущелья, будем отбивать атаку. И имейте в виду, скоро сюда вторгнется хвойный отвар. Ну-ка, поживее.
И это было только начало. Все утро Смок и Малыш поднимали людей с постели - кого просьбами, уговорами, а кого и угрозами и просто силой заставляли встать и одеться. Тех, у кого цинга была в более легкой форме, Смок отобрал в похоронную команду. Других послал запасти дров, чтобы можно было отогреть кострами мерзлую глину и песок и выкопать могилы. Третьим было поручено нарубить и наколоть дров поровну для каждой хижины. Те, кто оказался не в силах выйти из дому, должны были чистить, мыть, прибирать у себя в хижине и стирать белье. Еще одна партия натащила еловых ветвей, и всюду на очагах стали кипятить хвойный отвар.
Но хоть Смок с Малышом и старались делать вид, будто все идет как надо, положение было очень тяжелое. У них мороз пошел по коже, когда они убедились, что по меньшей мере тридцать человек находятся в ужасном, безнадежном состоянии и их нельзя поднять с постели, а одна из женщин в хижине Лоры Сибли умерла. Однако надо было действовать решительно.
Неохота мне колотить больного, - объяснял Малыш, угрожающе поднимая кулак, - но если это для его же пользы, я ему башку прошибу. А вас всех очень даже полезно поколотить, лодыри вы несчастные. Ну, ну, давай! Подымайся-ка и надевай свои лохмотья, да поживей, а то я тебе сейчас расквашу физиономию!
За работой люди стонали, охали, всхлипывали, слезы струились по их щекам и замерзали, и ясно было, что муки их неподдельные. Положение было отчаянное, и предписанные Смоком меры - поистине героические.
Когда работники вернулись в полдень домой, их уже ждал приличный обед, приготовленный более слабыми соседями по хижине под надзором и руководством Смока и Малыша.
Пока хватит, - сказал Смок в три часа дня. - Кончайте работу. Ложитесь в постель. Сейчас вы устали, вам худо, зато завтра будет лучше. Конечно, выздороветь не так-то легко, но у меня вы все выздоровеете.
Слишком поздно, - посмеиваясь над стараниями Смока, сказал Эймос Уэнтворт. - Им надо было взяться за ум еще осенью.
Пойдемте-ка, - ответил Смок. - Захватите эти два ведра. Вы-то не больны.
И они пошли втроем из хижины в хижину, наделяя всех и каждого доброй пинтой хвойного отвара. Нелегкое это было дело - заставить их выпить лекарство.
Запомните раз и навсегда, нам не до шуток, - объявил Смок первому же упрямцу, который лежал навзничь и стонал, стиснув зубы. - Малыш, помогай! - Смок ухватил пациента за нос и одновременно слегка стукнул в солнечное сплетение, тот задохнулся и открыл рот. - А ну, Малыш! Сейчас он проглотит!
Ничего, привыкнете, - заверил Смок свою жертву и потянулся к носу человека, лежавшего на соседней койке.
Я бы уж предпочел касторку, - по секрету признался другу Малыш, готовясь принять свою порцию. - Клянусь Мафусаилом, - объявил он во всеуслышание, проглотив горькую настойку, - на грош глотнешь - ведро здоровья хлебнешь!
Мы будем вас обходить с этим хвойным отваром четыре раза в день, и каждый раз нам придется напоить восемьдесят человек, - сказал Смок Лоре Сибли. - Мы не можем зря время терять. Выпьете так или зажать вам нос? - Его рука уже тянулась к ее лицу. - Это настойка растительная, так что совесть может вас не мучить.
Ни совесть, ни тошнота! - фыркнул Малыш. - Еще бы! Такой дивный напиток!
Ну? - повелительно сказал Смок.
Я... я выпью, - ответила она дрожащим голосом. - Давайте скорей!
В тот вечер Смок и Малыш заползли под свои одеяла такие измотанные, как никогда еще не выматывал их целый день езды по самой тяжелой дороге.
Тошно мне, - признался Смок. - Страшно смотреть, как они мучаются.
Но, кроме работы, я никакого средства не вижу, надо его испробовать до конца. Вот если бы у нас был мешок сырого картофеля...
Спаркинс не может мыть посуду, - сказал Малыш. - Его прямо корчит от боли. Пришлось его уложить в постель, он и лечь-то сам не мог.
Вот был бы у нас сырой картофель, - повторил Смок. - В этих сушеных и сгущенных продуктах не хватает чего-то самого главного. Из них жизнь улетучилась.
А знаешь, или я сильно ошибаюсь, или этот парнишка по фамилии Джонс, из хижины Браунлоу, не дотянет до утра.
Не каркай, Бога ради, - с упреком сказал Смок.
А кому придется его хоронить, не нам, что ли? - рассердился Малыш.
Что с этим парнем творится, я тебе скажу, просто ужас...
Замолчи ты, - сказал Смок.
Малыш еще пофыркал сердито и скоро уснул. Смок услышал его тяжелое мерное дыхание.
К утру умер не только Джонс, - один из самых сильных мужчин, работавший накануне в числе дровосеков, повесился. И потянулись длинной чередой дни, похожие на страшный сон. Целую неделю, напрягая все силы, Смок заставлял своих пациентов работать и глотать хвойный отвар. И одного за другим, а то и по двое, по трое сразу, вынужден был освобождать их от работы. Он убедился, что физический труд - плохое лекарство для больных цингой. Похоронная команда таяла, а работы у нее не убавлялось, и пять или шесть могил, вырытых про запас в отогретой кострами земле, всегда были наготове и ждали.
Вы не могли хуже выбрать место для лагеря, - сказал Смок Лоре Сибли. - Посмотрите, ведь он лежит на самом дне узкого ущелья, идущего с востока на запад. Даже в полдень солнце сюда не заглядывает. Вы месяцами не видите солнечного света.
Откуда мне было знать?
Надо было знать, раз вы повели сотню дураков за золотом.
Она со злобой посмотрела на него и проковыляла дальше. Смок проведал рабочую команду, которая со стонами собирала еловые ветки, а возвращаясь через несколько минут, увидел, что пророчица вошла в хижину Эймоса Уэнтворта, и последовал за нею. Из-за двери он услыхал, что она хнычет и просит о чем-то.
Только для меня одной, - умоляла она в ту минуту, когда Смок появился на пороге. - Я никому не скажу...
Оба с виноватым видом оглянулись на нежданного посетителя. Смок понял, что тут что-то кроется, и мысленно выругал себя - зачем не подслушал!
Выкладывайте! - резко приказал он. - Что у вас тут?
А что вам нужно? - угрюмо переспросил Эймос Уэнтворт.
Положение становилось все хуже, все безнадежнее. В этом мрачном ущелье, куда не заглядывало солнце, беспощадная смерть уносила все новые и новые жертвы. Каждый день Смок и Малыш со страхом заглядывали друг другу в рот - нет ли белых пятен на деснах и слизистой оболочке, первого несомненного признака цинги.
Ну, хватит, - заявил однажды Малыш. - Я все сызнова обдумал - и хватит с меня. Может, из меня кое-как вышел бы погонщик рабов, но погонять калек - на это я не гожусь. Им день ото дня хуже становится. Я теперь и двадцати человек не могу выгнать на работу. Нынче я отправил Джексона в постель. Он уже готов был покончить с собой. У него это прямо на лице написано. Никакого толку от работы нет.
И я тоже так решил, - сказал Смок. - Освободим их от работы, оставим только человек десять. Нам нужны помощники. Пускай чередуются, сменяют друг друга. Хвойный отвар надо продолжать.
Никакого толку от него нет.
Может быть, и нет, не знаю, но уж, во всяком случае, он им не вредит.
Еще один покончил с собой, - сообщил Малыш на другое утро. - Филипс, вот кто. Я уже давно видел, что к этому идет.
Ну что тут будешь делать! - простонал Смок. - Ты что предлагаешь?
Кто, я? Ничего не предлагаю. Пускай все идет своим чередом.
Но тогда они все перемрут.
Кроме Уэнтворта, - проворчал Малыш, который давно уже, как и Смок, не выносил этого субъекта.
Уэнтворт был неизменно здоров, словно заколдованный, и Смок только диву давался. Почему Уэнтворт - единственный в лагере - не заболел цингой? Почему Лора Сибли так ненавидит его и в то же время хнычет и скулит перед ним и что-то у него выпрашивает? Что это она у него выпрашивает, в чем он ей отказывает?
Несколько раз Смок нарочно заходил к Уэнтворту в час обеда. Только одно и показалось ему при этом подозрительным - та подозрительность, с какой встречал его Уэнтворт. Затем он попытался расспросить Лору Сибли.
Сырой картофель вылечил бы вас всех, - сказал он пророчице. - Я знаю, я уже не раз видел, как он целительно действует.
Глаза ее вспыхнули - в них была и вера, и злоба, и ненависть, и Смок понял, что напал на след.
Почему вы не привезли с собой на пароходе свежего картофеля? - спросил он.
Мы везли. Но в Форте Юкон мы его очень выгодно продали. У нас сколько угодно сушеного картофеля, мы знали, что он лучше сохраняется. Он даже не мерзнет.
И вы весь свежий продали? - спросил он.
Да. Откуда нам было знать?
И совсем ничего не осталось? Может быть, мешок-другой случайно завалялся где-нибудь в сторонке?
Мы ничего не находили.
А может быть, все же что-нибудь осталось? - настаивал он.
Откуда я знаю? - скрипучим, злым голосом ответила Лора Сибли. - Я не ведала продовольствием.
Им ведал Эймос Уэнтворт, - догадался Смок. - Прекрасно. А теперь скажите - это останется между нами, - как по-вашему, не припрятал ли где-нибудь Эймос Уэнтворт немного сырого картофеля?
Нет. Конечно, нет. Почему бы он стал прятать?
А почему бы и нет?
Уэнтворт - свинья, - таков был приговор Малыша, когда Смок сказал ему о своих подозрениях.
И Лора Сибли тоже, - прибавил Смок. - Она уверена, что у него есть картофель, но молчит об этом и только добивается, чтобы он поделился с нею.
А он не желает? - Малыш проклял грешный род человеческий в одной из самых блистательных своих бранных импровизаций и перевел дух. - Оба они настоящие свиньи. Пускай Господь Бог в наказание сгноит их в цинге - вот все, что я имею сказать по этому поводу. А сейчас я пойду и расшибу Уэнтворту башку.
Но Смок был сторонником дипломатических переговоров. В эту ночь, когда все в лагере спало и стонало во сне или, быть может, стонало, не в силах уснуть, Смок постучал у дверей неосвещенной хижины Уэнтворта.
Выслушайте меня, Уэнтворт, - сказал он. - Вот здесь, в мешке, у меня на тысячу долларов золотого песка. Я один из богатых людей в здешних краях, я могу себе это позволить. Боюсь, что у меня начинается цинга. Дайте мне одну сырую картофелину - и это золото ваше. Вот попробуйте на вес.
Смок содрогнулся от радости: Эймос Уэнтворт в темноте протянул руку и попробовал на вес мешок с золотом. Потом Смок услыхал, как Уэнтворт шарит под одеялом, и почувствовал, что в руку ему вложили уже не тяжелый мешочек, а картофелину; да, это, несомненно, была картофелина величиной с куриное яйцо и теплая оттого, что лежала у Уэнтворта под боком.
Смок не стал дожидаться утра. Они с Малышом боялись, что два самых тяжелых пациента могут умереть каждую минуту, и тотчас отправились в их хижину. В чашке они несли тысячедолларовую картофелину, истертую, размятую вместе с шелухой и приставшими к ней песчинками; и эту жидкую кашицу они по нескольку капель зараз вливали в страшные черные дыры, которые некогда были человеческими ртами. Всю долгую ночь, снова и снова сменяя друг друга, Смок и Малыш давали больным картофельный сок, втирали его в распухшие десны, в которых шатались и постукивали зубы, и заставляли несчастных тщательно глотать каждую каплю драгоценного эликсира.
Назавтра к вечеру в состоянии обоих пациентов произошла чудесная, прямо невероятная перемена. Они уже не были самыми тяжелыми больными в лагере. Через сорок восемь часов, когда была выпита последняя капля картофельного сока, оба они оказались вне опасности, хотя и далеки еще от полного выздоровления.
Вот что, - сказал Смок Уэнтворту. - У меня есть в этих краях золотоносные участки, мой вексель вам оплатят где угодно. Даю вам до пятидесяти тысяч, по пятьсот долларов за каждую картофелину. Это будет сто штук.
А золотого песку у вас больше нет? - осведомился Уэнтворт.
Мы с Малышом наскребли все, что взяли с собой. Но, честное слово, мы с ним стоим несколько миллионов.
Нет у меня никакого картофеля, - решительно заявил Уэнтворт. - Мне и самому он нужен. Только одна картофелина у меня и была, та, которую я вам отдал. Я берег ее всю зиму, боялся, что заболею. Нипочем бы ее не продал, да мне нужны деньги на дорогу. Когда река вскроется, я поеду домой.
Хоть картофельный сок и кончился, на третий день стало ясно, что те двое, которых им лечили, идут на поправку. Тем, кому сока не давали, становилось все хуже и хуже. На четвертое утро были похоронены еще три страшных тела, изуродованных болезнью. Пройдя через это испытание, Малыш сказал Смоку:
Ты пробовал на свой лад. Теперь я попробую по-своему.
И он прямиком отправился к Уэнтворту. Что произошло в хижине Уэнтворта, он рассказывать не стал. Когда он вышел оттуда, суставы его пальцев были расшиблены и ободраны, а физиономия Уэнтворта оказалась вся в синяках, и он еще долгое время держал голову как-то боком на искривленной и негнущейся шее. Нетрудно было объяснить это странное явление: на шее Уэнтворта красовались иссиня-черные отпечатки пальцев - четыре пятна по одну сторону и одно - по другую.
Затем Смок с Малышом нагрянули к Уэнтворту, вышвырнули его за дверь прямо в снег и все в хижине перевернули вверх дном. Приковыляла Лора Сибли и тоже стала лихорадочно искать.
Ничего ты не получишь, старуха, хотя бы мы откопали целую тонну, - заверил ее Малыш.
Но их постигло не меньшее разочарование, чем Лору Сибли. Они даже пол весь изрыли - и все-таки ничего не нашли.
Я бы стал его поджаривать на медленном огне, он бы у меня живо заговорил, - с полной серьезностью предложил Малыш.
Да ведь это убийство, - стоял на своем Малыш. - Бедняги, он же их убивает. Уж прямо взял бы топор, да и рубил бы головы - и то лучше.
Прошел еще день. Смок и Малыш неотступно следили за каждым шагом Уэнтворта. Несколько раз, едва он с ведром в руках выходил к ручью за водой, они словно невзначай направлялись к его хижине, и он поскорей возвращался, так и не набрав воды.
Картошка у него припрятана тут же в хижине, - сказал Малыш. - Это ясно, как день. Но в каком месте? Мы все перерыли. - Он поднялся и натянул рукавицы. - Я все-таки ее найду, хотя бы мне пришлось по бревнышку растащить эту паршивую лачугу.
Он посмотрел на Смока. Тот не слушал, лицо у него было напряженное, взгляд отсутствующий.
Что это с тобой? - в сердцах спросил Малыш. - Уж не собираешься ли ты подцепить цингу?
Просто я стараюсь кое-что вспомнить.
Что вспомнить?
Сам не знаю. В том-то и беда. Но это очень важно, только бы мне вспомнить.
Смотри, брат, как бы тебе не свихнуться, - сказал Малыш. - Подумай, что тогда со мной будет! Дай своим мозгам передышку. Поди помоги мне растащить ту хижину. Я бы ее поджег, да боюсь, картошка спечется.
Нашел! - выкрикнул Смок и вскочил на ноги. - Вот это я и хотел вспомнить. Где у нас бидон с керосином? Живем, Малыш! Картофель наш!
А в чем фокус?
Вот увидишь, - загадочно сказал Смок. - Я всегда тебе говорил,
Малыш, плохо, когда человек не знаком с художественной литературой, - она даже на Клондайке полезна. Вот сейчас мы проделаем одну штуку, о которой написано в книге. Я ее читал еще мальчишкой, и это нам очень пригодится. Идем.
Спустя несколько минут в мерцающем зеленоватом свете северного сияния они подкрались к хижине Уэнтворта. Осторожно, бесшумно полили керосином бревенчатые стены и особенно тщательно - дверь и оконные рамы. Потом чиркнула спичка, и они смотрели, как вспыхнуло и разгорелось пламя, освещая все вокруг. Отойдя в тень, они ждали.
Из хижины выскочил Уэнтворт, дикими глазами поглядел на огонь и бросился назад. И минуты не прошло, как он снова появился на пороге; на этот раз он шел медленно, низко пригнувшись под тяжестью огромного мешка. Нетрудно было догадаться, что в этом мешке. Смок и Малыш кинулись на Уэнтворта, точно голодные волки. Они обрушились на него одновременно справа и слева. Он едва не упал, придавленный своим мешком, который Смок для верности наскоро ощупал. Уэнтворт обхватил руками колени Смока и запрокинул к нему мертвенно-бледное лицо.
Берите все! Оставьте мне дюжину, только дюжину!.. Полдюжины!.. - пронзительно завопил Уэнтворт. Он оскалил зубы и в слепом бешенстве хотел было укусить Смока за ногу, но передумал и опять стал клянчить. - Только полдюжины! - выл он. - Только полдюжины! Я сам хотел вам завтра все отдать. Да, да, завтра. Я сам собирался. Это жизнь! Это спасение! Только полдюжины!
Где другой мешок? - оборвал его Смок Беллью.
Я все съел, - ответил Уэнтворт, и ясно было, что это чистая правда.
Здесь в мешке все, что осталось. Берите все. Дайте мне только несколько штук.
Все съел! - воскликнул Малыш. - Целый мешок! А эти бедняги мрут, потому что у них нет ни единой картофелины! Вот тебе! Вот! Вот! Вот тебе! Свинья! Скотина!
Он с размаху пнул Уэнтворта ногой. Первый же пинок оторвал Уэнтворта от Смока, колени которого он обнимал. Второй опрокинул его в снег. Но Малыш бил еще и еще.
Побереги пальцы, - только и сказал Смок.
Ясно, - ответил Малыш. - Я его пяткой. Увидишь, я ему все ребра переломаю. Я ему челюсть сверну. На тебе! На! Эх, жалко, что на мне мокасины, а не сапоги. Ах ты свинья!
В эту ночь в лагере никто не спал. Час за часом Смок и Малыш снова и снова обходили его обитателей, вливая животворный картофельный сок, по четверти ложки зараз, в страшные, все в язвах рты. И на следующий день, пока один спал, другой продолжал свое дело.
Смертных случаев больше не было. Самые безнадежные больные начали поправляться с поразительной быстротой. На третий день люди, которые пролежали пластом долгие недели и даже месяцы, сползли со своих коек и начали двигаться, опираясь на палки. Уже два месяца, как северный короткий день стал прибывать, и вот солнце впервые поднялось над скалистой грядой и весело заглянуло в ущелье.
Ни одной картофелины не получишь, - сказал Малыш Уэнтворту, который ныл и хныкал перед ним. - Тебя цинга и не тронула. Уплел целый мешок, теперь она тебе еще двадцать лет не страшна. Через тебя я стал лучше понимать Господа Бога. Я всегда удивлялся, как это он терпит сатану. А теперь понимаю. Он помиловал сатану, как я тебя помиловал. А все-равно это стыд и срам, что я тебя не прикончил.
Вот мой совет, - сказал Уэнтворту Смок. - Больные очень быстро поправляются; через неделю мы с Малышом уедем, и некому будет вас от них защитить. Вот дорога. До Доусона восемнадцать дней пути.
Сматывайся отсюда, Эймос, - прибавил Малыш. - А то они скоро выздоровеют и так тебя отделают... Как я тебя отделал - это еще сущие пустяки.
Джентльмены, умоляю, выслушайте меня, - ныл Уэнтворт, - я в этих краях чужой. Я не знаю здешних обычаев. Я не знаю дороги. Позвольте мне поехать с вами. Я дам вам тысячу долларов, только позвольте мне поехать с вами.
Пожалуйста, - сказал Смок с коварной улыбкой. - Если Малыш согласен.
Кто?! Я?! - Малыш с достоинством выпрямился. - Я ничтожество. Я смиреннее последней козявки. Я червяк, букашка, лягушкин брат и мухин сын. Я не боюсь гадов и насекомых и не гнушаюсь ими - ни ползучими, ни вонючими. Но чтоб я связался с ним! Да он же хуже гада, он просто ошибка Господа Бога! Убирайся вон, ты! Я человек не гордый, но на тебя мне и смотреть тошно.
И Эймос Уэнтворт убрался; он ушел один, волоча сани, нагруженные запасом провизии, которой должно хватить до самого Доусона. Едва он прошел милю по тропе, как его нагнал Малыш.
Поди сюда, - сказал Малыш. - Давай, давай. Выкладывай. Раскошеливайся.
Я вас не понимаю, - дрожащим голосом ответил Уэнтворт; он весь затрясся при воспоминании о том, как Малыш уже дважды его отделал - и кулаками и ногами.
А тысяча долларов? Непонятно? Тысяча долларов, которую Смок уплатил тебе за ту паршивую картофелину? Пошевеливайся!
И Эймос Уэнтворт протянул ему мешочек с золотом. - Чтоб тебя вонючка искусала, - напутствовал его Малыш. Авось, ты сбесишься и издохнешь.
Пер. К.Телятникова