Вряд ли Большой Джим Белден думал, к чему приведет его вполне как будто безобидное замечание о том, какая "занятная штука" - ледяное сало. Не думал об этом и Лон Мак-Фэйн, заявив в ответ, что еще более занятная штука - донный лед; не думал и Беттлз, когда он сразу же заспорил, утверждая, что никакого донного льда не существует, - это просто вздорная выдумка вроде буки, которой пугают детей.
И это говоришь ты, - закричал Лон, - который столько лет провел в этих местах! И мы еще столько раз ели с тобой из одного котелка!
Да ведь это противоречит здравому смыслу, - настаивал Беттлз - послушай-ка, ведь вода теплее льда...
Разница невелика, если проломить лед.
И все-таки вода теплее, раз она не замерзла. А ты говоришь, она замерзает на дне!
Да ведь я про донный лед говорю, Дэвид, только про донный лед. Вот иногда плывешь по течению, вода прозрачная, как стекло, и вдруг сразу точно облако закрыло солнце - и в воде льдинки, словно пузырьки, начинают подниматься кверху; и не успеешь оглянуться, как уж вся река от берега до берега, от изгиба до изгиба побелела, как земля под первым снегом. С тобой этого никогда не бывало?
Угу, бывало, и не раз, когда мне случалось задремать на рулевом весле. Только лед всегда выносило из какого-нибудь бокового протока, пузырьками снизу он не поднимался.
А наяву ты этого ни разу не видел?
Нет. И ты не видел. Все это противоречит здравому смыслу. Каждый тебе скажет то же!
Беттлз обратился ко всем сидевшим вокруг печки, но никто не ответил ему, и спор продолжался только между ним и Лоном Мак-Фэйном.
Противоречит или не противоречит, но то что я тебе говорю, - это правда. Осенью прошлого года мы с Ситкой Чарли наблюдали такую картину, когда плыли через пороги, что пониже Форта Доверия. Погода была настоящая осенняя, солнце поблескивало на золотых лиственницах и дрожащих осинах, рябь на реке так и сверкала; а с севера уже надвигалась голубая дымка зимы. Ты и сам хорошо знаешь, как это бывает: вдоль берегов реку начинает затягивать ледяной кромкой, а кое-где в заводях появляются уже порядочные льдины; воздух какой-то звонкий и словно искрится; и ты чувствуешь, как с каждым глотком этого воздуха у тебя жизненных сил прибывает. И вот тогда-то, дружище, мир становится тесным и хочется идти и идти вперед.
Ты знаешь, что Ситка Чарли, так же как и я, никогда не жил в тех местах, так что зрелище было для нас новым. Бросили мы грести, свесились по обе стороны и всматриваемся в сверкающую воду. Знаешь, это мне напомнило те дни, которые я провел с искателями жемчуга, когда мне приходилось видеть на дне моря коралловые рифы, похожие на цветущие сады. Так вот, мы увидели донный лед: каждый камень на дне реки был облеплен гроздьями льда, как белыми кораллами.
Но самое интересное было еще впереди. Не успели мы обогнуть порог, как вода вокруг лодки вдруг стала белеть, как молоко, покрываясь на поверхности крошечными кружочками, как бывает, когда хариус поднимается весной или когда на реке идет дождь. Это всплывал донный лед. Справа, слева, со всех сторон, насколько хватало глаз, вода была покрыта такими кружочками. Словно лодка продвигалась вперед в густой каше, как клей, прилипавшей к веслам. Много раз мне приходилось плыть через эти пороги и до этого и после, но никогда я не видел ничего подобного. Это зрелище запомнилось мне на всю жизнь.
Рассказывай! - сухо заметил Беттлз. - Неужели, ты думаешь, я поверю этаким небылицам? Просто у тебя в глазах рябило да воздух развязал язык.
Так ведь я же своими глазами видел это; был бы Ситка Чарли здесь, он подтвердил бы.
Но факты остаются фактами, и обойти их никак нельзя. Это противоестественно, чтобы сначала замерзала вода, которая дальше всего от воздуха.
Но я своими глазами...
Хватит! Ну что ты заладил одно и то же! - убеждал его Беттлз.
Но в Лоне Мак-Фэйне уже начинал закипать гнев, свойственный его вспыльчивой кельтской натуре:
Так ты что ж, не веришь мне?!
Раз уж ты так уперся, - нет; в первую очередь я верю природе и фактам.
Значит, ты меня обвиняешь во лжи? - угрожающе произнес Лон. - Ты бы лучше спросил свою жену, сивашку. Пусть она скажет, правду я говорю или нет.
Беттлз так и вспыхнул от злости. Сам того не сознавая, ирландец больно задел его самолюбие: дело в том, что жена Беттлза, по матери индианка, была дочерью русского торговца пушниной, и он с ней венчался в православной миссии в Нулато, за тысячу миль отсюда вниз по Юкону; таким образом, она по своему положению стояла гораздо выше обыкновенных туземных жен - сивашек. Это была тонкость, нюанс, значение которого может быть понятно только северному искателю приключений.
Да, можешь понимать это именно так, - подтвердил Беттлз с решительным видом.
В следующее мгновение Лон Мак-Фэйн повалил его на пол, сидевшие вокруг печки повскакивали со своих мест, и с полдюжины мужчин тотчас же очутились между противниками.
Беттлз поднялся на ноги, вытирая кровь с губ.
Драться - это не ново. А не думаешь ли ты, что я с тобой за это рассчитаюсь?
Еще никто никогда в жизни не обвинял меня во лжи, - учтиво ответил Лон. - И будь я проклят, если я не помогу тебе расквитаться со мной любым способом.
У тебя все тот же 38-55?
Ты бы лучше достал себе более подходящий калибр. Мой револьвер понаделает в тебе дыр величиной с орех.
Не беспокойся! Хотя у моих пуль рыльце мягкое, но бьют они навылет и выходят с другой стороны сплющенными в лепешку. Когда я буду иметь удовольствие встретиться с тобой? По-моему, самое подходящее место - это у проруби.
Место неплохое. Приходи туда ровно через час, и тебе не придется долго меня дожидаться.
Оба надели рукавицы и вышли из помещения поста Сороковой Мили, не обращая внимания на уговоры товарищей. Казалось бы, началось с пустяка, но у людей такого вспыльчивого и упрямого нрава мелкие недоразумения быстро разрастаются в крупные обиды. Кроме того, в те времена еще не умели вести разработку золотоносных пластов зимой, и у жителей Сороковой Мили, запертых в своем поселке продолжительными арктическими морозами и страдающих от обжорства и вынужденного безделья, сильно портился характер; они становились раздражительными, как пчелы осенью, когда ульи переполнены медом.
В Северной Стране тогда не существовало правосудия. Королевская конная полиция также была еще делом будущего. Каждый сам измерял обиду и сам назначил наказание, когда дело касалось его. Необходимость в совместных действиях против кого-либо возникала редко, и за всю мрачную историю лагеря Сороковой Мили не было случаев нарушения восьмой заповеди.
Большой Джим Белден сразу же устроил импровизированное совещание.
Бирюк Маккензи занял председательское место, а к священнику Рубо был отправлен нарочный с просьбой помочь делу своим участием. Положение совещавшихся было двойственным, и они понимали это. По праву силы, которое было на их стороне, они могли вмешаться и предотвратить дуэль, однако такой поступок, вполне отвечая их желаниям, шел бы вразрез с их убеждениями. В то время как их примитивные законы чести признавали личное право каждого ответить ударом на удар, они не могли примириться с мыслью, что два таких добрых друга, как Беттлз и Мак-Фэйн, должны встретиться в смертельном поединке. Человек, не принявший вызова, был, по их понятиям, трусом, но теперь, когда они столкнулись с этим в жизни, им хотелось, чтобы поединок не состоялся.
Совещание было прервано торопливыми шагами, скрипом мокасин на снегу и громкими криками, за которыми последовал выстрел из револьвера. Одна за другой распахнулись двери, и вошел Мэйлмют Кид, держа в руке дымящийся кольт, с торжествующим огоньком во взгляде.
Уложил на месте. - Он вставил новый патрон и добавил: - Это твой пес, Бирюк.
Желтый Клык? - спросил Маккензи.
Нет, знаешь, тот, вислоухий.
Черт! Да ведь он был здоров!
Выйди и погляди.
Да в конце концов так и надо было. Я и сам думал, что с вислоухим кончится плохо. Сегодня утром возвратился Желтый Клык и сильно покусал его. Потом Желтый Клык едва не сделал меня вдовцом. Набросился на Заринку, но она хлестнула его по морде своим подолом и убежала - отделалась изодранной юбкой да здорово вывалялась в снегу. После этого он опять удрал в лес. Надеюсь, больше не вернется. А что, у тебя тоже погибла собака?
Да, одна, лучшая из всей своры - Шукум. Утром он вдруг взбесился, но убежал не очень далеко. Налетел на собак из упряжки Ситки Чарли, и они проволокли его по всей улице. А сейчас двое из них взбесились и вырвались из упряжки - как видишь, он свое дело сделал. Если мы что-нибудь не предпримем, весной недосчитаемся многих собак.
И людей тоже.
Это почему? Разве с кем-нибудь случилась беда?
Беттлз и Лон Мак-Фэйн поспорили и через несколько минут будут сводить счеты внизу, у проруби...
Ему рассказали все подробно, и Мэйлмют Кид, привыкший к беспрекословному послушанию со стороны своих товарищей, решил взяться за это дело. У него быстро созрел план действий; он изложил его присутствующим, и они пообещали точно выполнить указания.
Как видите, - сказал он в заключение, - мы вовсе не лишаем их права стреляться; но я уверен, что они сами не захотят, когда поймум всю остроумную суть нашего плана. Жизнь - игра, а люди - игроки. Они готовы поставить на карту все состояние, если имеется хотя бы один шанс из тысячи. Но отнимите у них этот единственный шанс, и они не станут играть.
Он повернулся к человеку, на попечение которого находилось хозяйство поста. - Отмерь-ка мне футов восемнадцать самой лучшей полудюймовой веревки. Мы создадим прецедент, с которым будут считаться на Сороковой Миле до скончания веков, - заявил он. Затем он обмотал веревку вокруг руки и вышел из дверей в сопровождении своих товарищей как раз вовремя, чтобы встретиться с главными виновниками происшествия.
Какого черта он приплел мою жену? - заревел Беттлз в ответ на дружескую попытку успокоить его. - Это было ни к чему! - заявил он решительно. - Это было ни к чему! - повторял он, шагая взад и вперед в ожидании Лона Мак-Фэйна.
А Лон Мак-Фэйн с пылающим лицом все говорил и говорил: он открыто восстал против церкви.
Если так, отец мой, - кричал он священнику, - если так, то я с легким сердцем завернусь в огненные одеяла и улягусь на ложе из горящих углей! Никто тогда не посмеет сказать, что Лона Мак-Фэйна обвинили во лжи, а он проглотил обиду, не шевельнув пальцем! И не надо мне вашего благословения! Пусть моя жизнь была беспорядочной, но сердцем я всегда знал, что хорошо и что плохо.
Лон, но ведь это не сердце, - прервал его отец Рубо. - Это гордыня толкает тебя на убийство ближнего.
Эх вы, французы! - ответил Лон. И затем, повернувшись, чтобы уйти, он спросил: - Скажите, если мне не повезет, вы отслужите по мне панихиду?
Но священник только улыбнулся в ответ и зашагал в своих мокасинах по снежному простору уснувшей реки. К проруби вела утоптанная тропинка шириной в санный след, не более шестнадцати дюймов. По обеим сторонам ее лежал глубокий мягкий снег. Молчаливая вереница людей двигалась по тропинке; шагающий с ними священник в своем черном облачении придавал процессии какой-то похоронный вид. Был теплый для Сороковой Мили зимний день; свинцовое небо низко нависло над землей, а ртуть термометра показывала необычные для этого времени года двадцать градусов ниже нуля. Но это тепло не радовало. Ветра не было, угрюмые, неподвижно висящие облака предвещали снегопад, а равнодушная земля, скованная зимним сном, застыла в спокойном ожидании.
Когда подошли к проруби, Беттлз, который, очевидно, по дороге мысленно переживал ссору, в последний раз разразился своим: "Это было ни к чему!" Лон Мак-Фэйн продолжал хранить мрачное молчание. Он не мог говорить: негодование душило его.
И все же, отвлекаясь от взаимной обиды, оба в глубине души удивлялись своим товарищам. Они полагали, что те будут спорить, протестовать, и это молчаливое непротивление больно задевало их. Можно было ожидать большего участия со стороны столь близких людей, и в душе у обоих поднималось смутное чувство обиды: их возмущало, что друзья собрались, словно на праздник, и без единого слова протеста готовы смотреть, как они будут убивать друг друга. Видно, не так уж дорожили ими на Сороковой Миле. Поведение товарищей приводило их в замешательство.
Спиной к спине, Дэвид. На каком расстоянии будем стреляться - пятьдесят шагов или сто?
Пятьдесят, - решительно ответил тот; это было сказано достаточно четко, хотя и ворчливым тоном.
Внезапно зоркий взгляд ирландца упал на веревку, небрежно обмотанную вокруг руки Мэйлмюта Кида, и он мгновенно насторожился.
А что ты собираешься делать с этой веревкой?
Ну, вы, поторапливайтесь! - сказал Мэйлмют Кид, не удостоив его ответом, и взглянул на свои часы. - Я собирался было печь хлеб и не хочу, чтобы тесто село. Кроме того, у меня уже ноги мерзнут.
Да, но зачем веревка, Кид? Она же совершенно новая, и уж, конечно, твои хлебы не такие тяжелые, чтобы их нужно было вытягивать веревкой?
Нет, Лон, эта веревка предназначена для человека.
Для какого человека? - Беттлза начинал интересовать разговор.
Для второго.
А кого ты подразумеваешь под этим?
Послушай, Лон, и ты, Беттлз, тоже! Мы обсудили эту вашу маленькую ссору и приняли одно решение. Мы знаем, что не имеем права запретить вам драться...
Вот это верно!
А мы и не собираемся. Но зато мы можем сделать - и сделаем - так, чтобы этот поединок оказался первым и последним на Сороковой Миле. Пусть это послужит уроком для каждого чечако на Юконе. Тот из вас, кто останется в живых, будет повешен на ближайшем дереве. А теперь приступайте!
Отмеривай пятьдесят шагов, Дэвид; разойдемся и будем стрелять до тех пор, пока один из нас не свалится мертвым. Не посмеют они это сделать! Ты же знаешь, что это штучки нашего янки. Он просто хочет запугать нас!
Он двинулся вперед, самодовольно ухмыляясь, но Мэйлмют Кид остановил его:
Лон! Давно ты меня знаешь?
Давно, Кид.
А ты, Беттлз?
В июне, в половодье, будет пять лет.
Был хоть один случай, чтобы я не сдержал свое слово? Может быть, вы хоть от других слышали о таком случае?
Оба отрицательно покачали головой, стараясь в то же время понять, что скрывалось за его вопросами.
Значит, на мое обещание можно положиться?
Как и на долговую расписку, - изрек Беттлз.
Верное дело, не то что надежда на райское блаженство, - быстро подтвердил Лон Мак-Фэйн.
Ну так слушайте! Я, Мэйлмют Кид, даю вам слово, - а вы знаете, что это значит, - что тот из вас, кто останется в живых, будет повешен через десять минут после дуэли. - Он отступил назад, как, быть может, сделал Понтий Пилат, умыв руки.
Молча стояли люди Сороковой Мили. Небо нависло еще ниже, осыпая на землю кристаллическую морозную пыль - крошечные геометрические фигурки, прекрасные и эфемерные, как дыхание, которым тем не менее суждено было существовать до тех пор, пока солнце, возвращаясь, не пройдет половину своего северного пути. Как Беттлзу, так и Лону не раз приходилось отчаянно рисковать; однако, пускаясь в опасное предприятие, с проклятиями или шутками на языке, они всегда сохраняли в душе неизменную веру в Счастливый Случай. Но на сей раз участие этого милостивого божества совершенно исключалось. Они вглядывались в лицо Мэйлмюта Кида, тщетно силясь разгадать его истинные намерения, но оно было непроницаемо, как у сфинкса. И по мере того как в тягостном молчании проходила минута за минутой, они все больше ощущали потребность сказать что-нибудь.
Собачий вой резко оборвал тишину; он доносился со стороны Сороковой Мили. Зловещий звук усиливался, наполняясь отчаянием и предсмертной тоской, и наконец, замер.
Черт возьми! - Беттлз поднял воротник своей теплой куртки и беспомощно оглянулся кругом.
Выгодную игру ты затеял, Кид! - воскликнул Лон Мак-Фэйн. - Весь выигрыш заведению, и ни гроша игроку. Сам черт не сумел бы придумать такой штуки, и будь я проклят, если я пойду на это.
Когда обитатели Сороковой Мили взбирались по вырубленным по льду ступенькам на берег и пересекали улицу, направляясь к посту, можно было услышать приглушенные смешки и перехватить лукавые подмигивания, едва заметные под пушистыми от инея ресницами. Снова раздался протяжный угрожающий вой собаки. За углом пронзительно взвизгнула женщина. Кто-то крикнул: "Вот он!" И в толпу стремительно врезался мальчик-индеец, а потом полдюжины перепуганных собак, которые мчались с такой быстротой, словно за ними гналась смерть. Им вслед пронесся Желтый Клык, ощетинив серую щерсть. Все, кроме янки, бросились бежать. Мальчик споткнулся и упал. Беттлз задержался ровно настолько, чтобы успеть схватить его за края меховой одежды, и вместе с ним бросился к высокой поленнице, куда успели забраться несколько его товарищей. Желтый Клык, преследуя одну из собак, уже возвращался быстрыми прыжками. Беглянка, совершенно обезумевшая от страха, сбила Беттлза с ног и бросилась по улице. Мэйлмют Кид быстро, не целясь, выстрелил в Желтого Клыка. Бешеный пес взвился и, перекувырнувшись в воздухе, упал на спину, но тут же вскочил и одним прыжком покрыл половину расстояния, отделявшего его от Беттлза.
Но второй роковой прыжок не состоялся. Лон Мак-Фэйн вскочил с поленницы, встретил Желтого Клыка на лету. Они покатились по земле; Лон схватил собаку за горло и удерживал ее морду вытянутой рукой на расстоянии. Зловонная слюна брызнула ему в лицо. И вот тогда Беттлз, с револьвером в руке хладнокровно выжидавший удобного момента, решил исход поединка.
Это была честная игра, Кид, - сказал Лон, поднимаясь на ноги и вытряхивая снег из рукавов, - и выигрыш достался мне по праву.
Вечером, в то время как Лон Мак-Фэйн, решив вернуться во всепрощающее лоно церкви, направлялся к хижине отца Рубо, Мэйлмют Кид и Маккензи вели длинный, но почти безрезультатный разговор.
Неужели ты сделал бы это, - упорствовал Маккензи, - если бы они все-таки стрелялись?
Был ли случай, чтобы я не сдержал свое слово?
Нет, но не о том речь. Ты отвечай. Сделал бы ты это?
Знаешь, Бирюк, я сам все время спрашиваю себя об этом и...
И что?
И вот пока не могу найти ответа.
Пер. Э.Васильевой