---

Быть интересным - первая обязанность малоизвестного автора. Право быть скучным принадлежит только тем писателям, которые уже прославились. - Э. Бёрк

---

             2

Как у князя Семеона двор - море,
У Мстиславича-света широкое:
Что волной, его травкой подернуло.
Ворота у него и скрипучие,
Да гостям-то уж больно отворчивы;
В огороде кусты и колючие,
Да на ягоду больно оборчивы.
Красен двор - краше терем узорочьем:
Где венец, там отеска дубовая,
Где покрышка - побивка свинцовая,
Где угрева, там печь изразцовая;
Сени новые понавесились,
Не шатаются, не решетятся...
Только краше двора, краше терема
Сам-от он, Семеон-князь Мстиславович:
Знать, рожено дитя в пору-вовремя,
Под воскресный заутренний благовест;
Знать, клала его матушка
В колыбель багрецовую,
Раскачала родимая
От востока до запада.
Не обнес он и нищего братиной;
Сорокатого припер рогатиной;
У него жеребец куплен дорого -
Головою улусного батыря;
У него на цепи пес откормленный -
Взят щенком из-под суки притравленной.
Красен князь удалой, да не только собой -
И хозяйкой своей молодой:
Не жила, не была и красой не цвела
Ни царица одна, ни царевна,
Не светила Руси, что звезда с небеси,
Как княгиня Ульяна Андревна!
Самородна коса, не наемная,
Светло-русою сызмала кована,
Воронена тогда, как подкосье завилося,
Как сердечко в лебяжия груди толкнулося,
Как зажглися глаза синим яхонтом,
Молоком налились руки белые.
Хорошо в терему князя Вяземского:
Все у места, прилажено, прибрано,
Как к великому светлому празднику;
Вымыт пол, ометен свежим веником;
Слюда в окнах играет на солнышке;
Что ни лавка, то шитый полавочник;
Поставец серебром так и ломится;
А в углу милосердие божие:
Кипарисный киот резан травами;
Колыхаясь, лампада подвесная
Огоньком по окладам посвечивает;
А иконы - письма цареградского,
Все бурмицкими зернами низаны;
Самоцветные камни на венчиках.
Стол дубовый накрыт браной скатертью;
За столом оба князя беседуют;
На столе три стопы золоченые:
В первой брага похмельная, мартовская,
Во второй - липец-мед, навек ставленный,
В третьей - фряжское, прямо из за-моря;
По стопам уж и чарки подобраны.
А княгиня Ульяна Андреевна
Под окошком стоит и красуется,
Зеленым своим садом любуется:
Развернулись в нем лапы кленовые,
Зацвели в нем цветочки махровые,
Зацвели и ало и лазорево,
Закадили росным, вешним ладаном,
На утеху певуньям охотливым,
Мелким пташкам лесным, перелетливым.

Говорит Юрий-князь:
                   "Не управиться:
Больно валит Литва окаянная,
Все к ночи, неторенной дорогою...
Как ни ставь ты настороже загодя
Уж на что тебе парня проворного -
Так и вырежет, так вот и вырежет,
Что косою снесет... как бы справиться?
Аль Москве отписать?.. Ох!.. Не хочется
Всяким делом Василию кланяться".
Говорит ему Вяземский:
                    "Что же, князь!
У меня бы и кони стоялые,
И дружинники в поле бывалые,-
Прикажи, осударь, мы уж выручим,
Будем бить, осударь, напропалую,
А Литву не отучим, так выучим.
Только где нам поволишь плечо размять?
Под Смоленском ли, аль под Опочкою?
Аль ходить, так ходить, и коней напоить -
Не Днепром, не Двиной, а Немигою?"
- "Ладно б, - молвил князь Юрий,
                            задумавшись,-
Ладно б! Что ж мы и вправду хоронимся?
От Литвы, что от беса, сторонимся?"
- "Так прикажешь седлать?"
                  - "С богом, князь Семеон!
Выпьем чарку на путь на дороженьку.
А себя береги: ты покладливый,
Да уж больно под бердыш угадливый".

Оба выпили... Тут-то княгиня Ульяна
                                 Андреевна
И подходит... кровинки в лице ее не было.
Молвит: "Князь Семеон, осударь
                          мой Мстиславович!
Хоть брани, хоть казни - правду выскажу:
Боронись от обидчика-недруга,
Боронися от гостя незваного,
Коль идет, не спросясь, не сославшися,
Встреть беду, коли бог нашлет,
Только сам, осударь, за бедой не ходи,
Головы под беду, под топор не клади.
А меня ты прости, мой желанный...
Вот стучит мне, стучит словно молот в виски,
Кровь к нутру прилила, и на сердце тиски...
Ты прости меня, дуру, для праздника,
Хоть убей, да не езди ты в поле наездное..."
Покачал головою князь Вяземский
И княгине шепнул что-то на ухо:
Посмотрела на образ, шатнулася,
Слезы градом, что жемчуг, посыпались,
И, потупившись, вышла из терема.

Лето красное, росы студеные;
Изумрудом все листья цвеченые;
По кустам, по ветвям потянулися
Паутинки серебряной проволокой;
Зажелтели вдоль тына садового
Ноготки, янтарем осмоленные;
Покраснела давно и смородина;
И крыжовник обжег себе усики;
И наливом сквозным светит яблоко.
А княгиня Ульяна Андреевна
И не смотрит на лето на красное:
Все по князе своем убивается,
Все, голубка, его дожидается.
Видит мамушка Мавра Терентьевна,
Что уж больно княгиня кручинится,-
Стала раз уговаривать... Сметлива
И, что сваха, уломлива старая;
Слово к слову она нижет бисером,
А взгляни ей в глаза - смотрит ведьмою.
Дверью скрип о светлицу княгинину,
Поклонилася в ноги, заплакала...
"Что с тобою, Терентьевна?"
                         - "Матушка,
Свет-княгиня, нет мочушки:
На тебя все гляжу - надрываюся...
И растила тебя я и нянчила,
Так уж правды не скажешь, а скажется:
Аль тебе, моя лебедь хвалынская,
Молодые годки-то прискучили?
Что изводишь свой век, словно каженница?
Из чего убиваешься попусту?
Ну, уехал-уехал - воротится!
Ты покаме-то, матушка, смилуйся,
Не слези своих глазок лазоревых,
Не гони ты зари с неба ясного,
Не смывай и румянца-то, плачучи.
Не себе порадей, людям добрыим,
Вон соседи уж что поговаривают:
"Бог суди-де Ульяну Андреевну,
Что собой нас она не порадует:
Не видать-де ее ни на улице,
Ни на праздники в храме господнием,
А куды мы по ней встосковалися".
Не гневись, мое красное солнышко,
А еще пошепчу тебе на ухо...
Онамедни князь Юрий засылывал:
"Не зайдет ли, мол, Мавра Терентьевна?"
Согрешила - зашла, удосужившись...
И глядит не глядит, закручинился,
Наклонил ко сырой земле голову
Да как охнет, мой сокол, всей душенькой:
"Ох, Терентьевна-матушка, выручи!
Наказал Новый Торг Спас наш милостивый,
А меня пуще всех, многогрешного,
Наказал не бедою наносною,
А живою бедою ходячею -
Во хрущатой камке мелкотравчатой,
В жемчугах, в соболях, в алом бархате.
Шла по городу красною зорькою,
Да пришла ко дворцу черной тучею,
А в ворота ударила бурею.
Не любя, не ласкавши, состарила,
Без ума, что младенца, поставила".
Вот ведь что говорил, а я слушаю,
Да сама про себя-то и думаю:
Про кого это он мне так нашептывает?
Ну, отслушала все, поклонилася,
Да и прочь пошла..."
                 - "Полно ты, мамушка,-
Говорит ей Ульяна Андреевна. -
Мне про князя и слушать тошнехонько:
Невзлюбила его крепко-накрепко,-
Словно ворог мне стал, не глядела бы..."
Рассмеялася Мавра Терентьевна:
"Ну ты, сердце мое колыхливое,
Как расходишься ты, расколышешься -
Не унять ни крестом, ни молитвою,
Ни досужим смешком-прибауткою".

Ох ты, ночь моя, ноченька темная,
Молчалива ты, ночь, неповедлива,
Не на всякое слово ответлива,
А спросить - рассказала бы много, утайливая...

Пир горой на дворе князя Вяземского.
Как с обеден ворота отворены,
Так вот настежь и к ночи оставлены,
И народу набилося всякого...
Оттого и весь пир, что сам Юрий-князь
На почет и привет щедр и милостив.
Призвал стольника княжего Якова,
Говорит: "Слушай ты - не ослушайся!
Я бы с князь Семеоном Мстиславичем
Рад крестами меняться, коль вызволит;
А за службу его за гораздую
Не токма что его - дворню жалую..."
И пожаловал бочкою меда залежною,
Что насилу из погреба выкатили,
Приказал выдать тушу свинины увозную,
Приказал отрясти он и грушу садовую,
Чтоб и девкам княгини Ульяны Андреевны
Было чем вечерком позабавиться;
Да копеек московских серебряных
В шапку Якова высыпал пригоршню.
Не забыл даже пса приворотного:
Наказал накормить его досыта.
Пир горой на дворе князя Вяземского:
Конюх Борька подпил и шатается,
Словно руку ему балалайкой оттягивает;
Стольник Яков не пьян - что-то невесел;
А уж Выдру-псаря больно забрало:
Изгибается он в три погибели
Под четыре лада балалаечные -
Спирей, фертом, татарином, селезнем,
А Маланья с Федором, сенные девушки,
И подплясывают, и подманивают...
Да уж что тут! И Мавра Терентьевна
Не одну стопку лишнюю выпила,
Подгуляла, как отроду с ней не случалося:
Позабыла, что ночь в подворотню
                             подглядывает,
Что пора бы взойти и в светлицу княгинину,
И лампадку поправить под образом,
И постель перестлать, и княгиню раздеть,
На железный пробой и крючок поглядеть
Да привесить к двери цепь луженую...

Позабыли и сенные девушки...

А княгиня Ульяна Андреевна
Перед образом молится-молится,
Все земными поклонами частыми...
Отмолилась она, приподнялася,
Утерла рукавом слезы дробные,
Села к зеркалу...

               Тихо по городу...
Ночь окошко давно занавесила;
Только с задворка хмельные песни доносятся,
Да Буян под окном кость грызет и полаивает;
Знать, спустили с цепи, да с двора не пошел...
Хоть княгиня сидит перед зеркалом,
А не смотрит в него: так задумалась...
Вот горит, оплывает свеча воску ярого,
Вот совсем догораег... Очнулася...
Встрепенулася иволгой чуткою,
Повернула головкой, что вспугнутая,
И каптур стала скидывать, вслушиваясь,
Да взглянула в стекло - и сама усмехнулася,
Таково хорошо усмехнулася,
Что вся сила потемная сгинула,
А за ней отлетела и думушка черная...
Засветила княгиня другую свечу,
Что была под рукою в венецком подсвечнике,
Отстегнула жемчужные запонки -
И забил белый кипень плеча из-под ворота...
Турий гребень взяла, расплела свои косы
                                 рассыпчатые,
Стала их полюбовно расчесывать,
Волосок к волоску подбираючи...

Чу! Буян забрехал, да и смолк,- на своих...
Верно, мамка и сенные девушки...
Только нет - не они... Надо быть, на
                                 прохожего...
Тишь... мышонок скребет под подполицей...
Клонит сон... очи сами слипаются -
И...

   Как крикнет княгиня Ульяна Андреевна:
За плечами стоит кто-то в зеркале!..
Побелела, как холст, только все ж обернулася:
Юрий-князь на пороге стоит, шапку скидывает
И на образ Владимирской крестится...

"Что ты, князь?"
              - "Доброй ночи, княгинюшка!
Уж прости, что не в пору, не вовремя...

Ехал мимо: ворота отворены;
На дворе ни души; сени отперты -
Что, мол, так? Дай взойду, хоть непрошеный...
Извини меня, гостя незваного,
Да не бойся: я сам, а не оборотень".
Отдохнула княгиня Ульяна Андреевна,
Только пуще того испугалася,
Заломила себе руки белые:
"Ты уж, князь, говори, не обманывай:
Мужу худо какое случилося?"
- "Что ты? Бог с тобой! Муж здоровехонек.
От него и сегодня есть весточка -
Передам - хочешь, что ль?.."
                  А глаза так и искрятся -
На расстегнутый ворот уставились...

Поняла наконец, догадалася:
Вся зарделася, очи потупила,
Вся дрожит, а рука - что свинцовая:
Застегнет либо нет впору запонку...
А сама говорит: "Благодарствуем!
За себя и за мужа я кланяюсь!..
Не тебя мне учить, сам ты ведаешь,
Что беда и в чужую светлицу заглядывает,
Да не к полночи, князь, было б сказано...
Буде словом каким я обмолвилась,
Мужа нет, стало быть, нет и разума,
А что люди у нас разгулялися,
По твоей же, по княжеской милости".

Шапкой оземь ударил:
                  "Послушай же:
Ты полюбишь аль нет нас, Ульяна Андреевна?
Коль не волей возьму, так уж силою
И в охапке снесу на перину пуховую".

Как промолвил, она развернулася,
И откуда взялся у ней нож - богу ведомо,
Только в грудь не попала князь Юрию,
А насквозь пронизала ему руку левую...
"Так-то?"- только и вымолвил - вон пошел...

А поутру княгиню Ульяну Андреевну
Взяли из дому сыщики княжеские,
Обобрали весь дом, где рука взяла,
А ее самое в поруб кинули
Да уж кстати пришибли Буяна дубиною:
Не пускал из ворот ее вынести.
Весел князь Семеон, весел-радошен,
Правит к Новому Торгу по залесью,
А за ним целый стан на возах так и тянется:
Все с добром не нажитым, не купленным -
Бердышом и мечом с поля добытым.
Весел князь - видно, слышал пословицу:
Удался бы наезд, уж удастся приезд.
Ой, неправда!.. Гляди, из-за кустика,
Почитай-что у самой околицы,
Двое вышли на путь на дороженьку...
Видит князь: конюх Борька и с Яковом-стольником
Подбегают и в ноги ему поклонилися,
Бьют челом под копытами конскими...
"Что вы, что вы, ребята, рехнулися,
Аль бежали с чего-нибудь из дому?"
- "Осударь,- молвил Яков,- уж впрямь, что
                                    рехнулися,
Не гадав под беду подвернулися:
Ведь бедою у нас ворота растворилися,
Все от мамушки Мавры Терентьевны...
Я обухом ее и пришиб, ведьму старую,
Да повинен, что раньше рука не поднялася..."
И рассказывать князю стал на ухо,
Чтобы лишнее ухо не слышало.

Конюх Борька ему подговаривает:
"И Буяна ни за что ни про что ухлопали..."
Закусил губы князь. "Ладно!.. С версту осталося?.."
- "Меньше, князь-осударь, тут рукой бы подать".
Уж ударил же князь аргамака острогами -
Вихорь-вихрем влетел он на двор к князю Юрию.
А уж тот на крыльце дожидается,
Слезть с коня помогает, взял за руку,
Поклонился до самого пояса, речь повел:
"Так-то мне, Семеон, ты послуживаешь?
Бабе, сдуру-то, волю дал этакую,
Что пыряет ножом князя стольного!
Ну, спасибо!.. И сам я за службу пожалую!"
Да как хватит его засапожником под сердце,
Так снопом и свалился князь Вяземский,
Словно громом убило... А Юрий-князь
И не дрогнул: глядит туча-тучею,
Индо старый за малого прячется.
Да уж тут же, с сердцов, повелел он из поруба
И княгиню Ульяну Андреевну выволочь
За ее темно-русую косыньку,
Руки-ноги отсечь повелел ей без жалости
И в Тверце утопить... Так и сбылося:
Сам стоял и глядел, словно каменный,
Как тонула головка победная,
Как Тверца алой кровью багровела...

Вече целое ахнуло с ужаса,
Хоть никто не оказал даже слова единого -
Потому Юрий-князь был досужливый,
На противное слово пригрозливый...
Только, знать, самого совесть зазрила:
С петухом собрался, не сказавшися,
Дом своею рукою поджег, не жалеючи,
И сбежал он в Орду тайно-тайною -
И поклона прощального не было
С Новым Торгом и с вечем поклончивым.
Уж догнал ли в Орду, нам неведомо,
А заезжие гости рассказывали,
Что пригнал под Рязанью он к пустыне,
Ко Петру-христолюбцу, игумену некоему,
Разболелся, да там и преставился,
В келье, иноком, в самое Вздвиженье,
На чужой земле, а не в отчине,
Не на княженьи, а в изгнании,
Без княгини своей и детей своих болезных...

Провожали его честно, по-княжески.

Да и мы за его душу грешную
Богу нашему вкупе помолимся:
Подаждь, господи, ради святой богородицы,
Правоверным князьям и княжение мирное,
Тихо-кроткое и не мятежное,
И не завистное, и не раздорное,
И не раскольное, и бескрамольное,
Чтобы тихо и нам в тишине их пожилося!

Что летит буйный ветер по берегу;
Что летит и Тверца по-под берегом,
Да летит она - брызжет слезами горючими...

______
            Примечания

    В великокняжение Димитрия Ивановича Донского на смоленском 
столе сидел князь Святослав Иванович, внук Александра, правнук 
Глеба. В 1386 г, 29 апреля, он был убит в схватке с Литвою,
на р. Ветхей, под г. Мстиславлем. Разбив княжескую дружину, 
перебив или забрав в полон бояр и слуг, литовцы изгоною погнали 
к г. Смоленску, взяли с города окуп, а на княженье из своих рук
посадили сына Святослава князя Юрия.  До 1395 г. Юрий княжил
спокойно; но осенью этого года, именно 28 сентября, во время по-
ездки князя в Рязань к тестю его Олельку Рязанскому, литовский
кяязь Витовт обманом взял Смоленск, выжег посад, полонил много
народу и, ограбив город, оставил в нем своих наместников. В 
августе 1401 г. князь Юрий Святославич с Олегом Рязанским опять
пришли под  Смоленск, "а в городе, - говорит летопись, - бысть
метежь и кромоля, овии хотяху Витовта, а друзия отчича; князь же
Юрьй сослася с граждани, граждани же смолияни, не могущи терпети 
налога и насильства от иноверных от ляхов, и прияша князя Юрья, 
и предащася и град ему отвориша". Наместники Витовтовы были убиты, 
и князь Юрий опять сел в своей отчиме. Осенью Витовт снова приходил 
к Смоленску и стоял под ним много дней, но города не взял и 
заключил перемирие.
    В 1404 году, после Пасхи, Витовт еще раз пришел под Смоленск: 
осаждал его 7 недель безуспешно и еще раз отступил. Тогда князь 
Юрий, сославшись с князем Василием Московским, оставил свою княгиню 
и бояр в городе, а сам поехал в Москву - бить челом великому князю, 
чтобы он принял под свою руку и его и все Смоленское княжество. Не 
желая изменять своему тестю Витовту Литовскому, великий князь 
отказался, а в это время Витовт внезапно появился под Смоленском, 
взял его, забрал в плен княгиню Юрьеву, смоленских князей и бояр и 
послал их в Литву, посадив в городе своих наместников."И князь Юрий, 
то слышав, с своим сыном Феодором, сжалився в горести душа и побежа 
с Москвы в Новгород Великий, и тамо новгородцы прияша его с миром".
    Дальнейшая его судьба тесно связана с горестною участью князя и 
княгини Вяземских.
    Вот две выписки из Новгородской четвертой летописи, под
1406-1407 годами: I. "Той же осени князь Юрьй Смоленский отъеха
из Новагорода на Москву, и князь Василей дасть ему наместничество в  
Торжьку, и он ту убил неповинно служащаго ему Семеона Мстиславича  
князя Вяземскаго: на его княгиню Ульяну уязвився окаянным своим 
похотением, на его подружие, она же предобрая мужелюбица мужески 
воспротивися ему, иземши нож удари его в мышцю на ложи его: он же 
взъярився вскоре сам князя ея уби, а самой руки и нозе повели отсещи 
и вврещи и в реку; и бысть ему в грех и в студ велик, и с того сбежа 
к орде, не терпя горькаго своего безвременья и безчестья". 
II. "Преставися князь Юрьй Смоленский на Въздвижение честного креста,
не в своей отчине, но на чюжей стране в изгнании, а своего княжения 
лишен и своей княгини и своих детей, но в Рязанской земли в пустыне в 
монастыри у некоего христолюбца игумена Петра; и ту неколику дний 
поболе и скончася, и проводиша его честно".

 1857 или начало 1858